О ней он думал неотступно. И рассекая воздушное пространство над Сибирью, и повторяя в небесной выси прихотливые извивы берегов Ледовитого океана. И даже когда стюардесса объявила, что самолет вошел в зону турбулентности, а его зубы защелкали от тряски, Антону казалось — они отстукивают одно слово: «Лю-бовь-на-все-г-г-да».

Антон крепко зажмурился, приказав телу держаться так, как ему удобно. Этому учил каюр, когда они тряслись в нартах на стылых торосах.

Каюр, низкорослый мужичок, подвижный, как арктический песец, сделал то, чего делать нельзя, — из уважения к отцу Антона. Чем удивил его. Антон предполагал, что юкагиры, как представители малых народов, чтут своих «коренных», но у его отца была только четверть этой северной крови. А одна восьмая — эскимосской.

— Дубровин… У-у… Дубровин…

Слов не было сказано, но они не нужны Антону. Он и так знал, чем обязан этот народ его отцу.

Многие годы никто из ныне живущих юкагиров не мог прочесть то, что прочел он. Его отец был этнографом, и странно было бы ему стать кем-то иным. Еще в детстве к нему попали пиктограммы — рисованные письма из прошлого. В них нет особенной мудрости, которая перевернула бы представление о жизни народа, но отец прочел ту милую обыденность, без которой нет жизни. В одном письме — приглашение на свидание. В другом — сообщение об удачной охоте. В третьем — предупреждение об опасности. Эти письма и их расшифровка хранятся в музее, в Магадане. Указано, что перевод сделал его отец.

Антон был совсем малышом, но хорошо запомнил картинки, похожие на детские неумелые рисунки. Пляшущих человечков рисовал и Антон, но подражал не юкагирам, а картинкам из книги о животных Сетона-Томпсона. А тот — индейским рисункам.

Позднее отец обнаружил сходство между рисунками индейцев и пиктограммами юкагиров.

Об этих рисунках думал Антон, когда сидел в нартах, а собачки летели в упряжке все быстрее, быстрее. Мелькали ноги. Может быть, отсюда пошла манера рисованного письма, осенило его. Ноги-черточки, хвосты-крючочки, ушки-треугольнички. Человек рисует то, что видит, то, что поймут все.

Антону помогал проводить обследование местный доктор, Николай Романович, который приехал сюда после Новосибирского мединститута и «заболел» Севером.

— Так бывает, — говорил он. — «Больные» остаются, «здоровые» уезжают.

Но «заболел» он, как понял Антон, не просто Севером, а собачками. Ездовыми хасками. У него своя упряжка, нарты, он не пропускал ни одного соревнования.

— Видишь, Антон, какие голубые глаза? Больше нет на свете собак с голубыми глазами. Хаски пошли от чукотской ездовой собаки. Если бы не они, кто знает, чем бы закончилась «золотая лихорадка» на Аляске, — рассказывал Николай Романович после того, как они пронеслись по трассе. То был предварительный заезд перед соревнованиями. Но соревнования пройдут, когда Антон уже будет в Москве.

— На Аляске? — не сразу сообразил Антон. Кажется, вся кровь отлила от головы и сосредоточилась в пальцах, которые зарылись в густую жаркую собачью шерсть. — Какая спокойная, — бормотал он. — По-моему, в хасках нет никакой агрессии, — заметил он.

— Они сильные, зачем им быть злыми? — ответил Николай Романович. — Я думаю, если даже возникает злость, она быстро гасится бегом. Скоростью. Но ты прав, хасок не заставишь сторожить.

— А посмотришь — похожи на волка. Если такая собачка встретит тебя у ворот, кем надо быть, чтобы идти напролом? — Антон прижался щекой к мохнатой щеке собаки. — Ах, какая ты ласковая…

— По-моему, это ты ласковый, — смеялся доктор.