Но… приходила мысль и снова пугала: мать Глеба, а не кто-то еще, взяла с них клятву целомудрия. Значит, ей тоже известно? Зоя кожей ощущала, что их с Глебом матери не любят друг друга.

С тех пор как вышла замуж за Виктора Русакова, о Глебе она знала мало. Женился, рассказывали знакомые, говорили, даже уехал жить за границу. Последняя новость задела мать. Но она успокоила себя:

— Ты тоже едешь за границу, Зоя. Все хорошо, все складно. Посуди сама, если бы вы с Глебом поженились, то оба остались бы в сером городе. — Она усмехнулась. — Помнишь, как ты говорила, приезжая из Москвы домой? Здравствуй, серая родина.

Действительно, город, в котором она выросла, серый. Особенно осенью, когда переводили часы на зимнее время. В два часа дня уже сумерки — время по указу не совпадает с географическим.

Короткие дни, долгие вечера и ночи, неустойчивая погода и редкое появление солнца превращали город в серый и тусклый. Из него каждый год уезжало навсегда несколько тысяч человек. За солнцем или за какой-то иной радостью. Мать увезла ее в самый освещенный город страны. В Москву.

— Знаешь, моя дорогая дочь, что я тебе скажу еще. — Она помолчала, чтобы было понятней. — От принцев родятся принцы, а от нищих — нищие. Вы с Виктором после командировки во Вьетнам станете жить в таком достатке! У твоей дочери будет все!

Зоя вспомнила, как в этот миг заплакала дочка, словно в аккомпанемент словам бабушки. Она кинулась к кроватке, взяла Ирочку на руки, прижала к груди, от жаркого тельца самой стало жарко.

— Твоя дочь родилась не от нищего, — слышала она голос матери. — Ты должна радоваться, Зоя.

Зоя крепче прижимала к себе девочку. Мысли замедлили ход, стали тягучими, неспешными. Наверное, мать права. Если бы они родили ее с Глебом… Сейчас… все хорошо, все правильно… Удачно, что он оказался ее родственником… Словно успокоенная ее мыслями, дочь затихла. Зоя снова уложила девочку и вернулась к матери.

— Мама, а ты ведь знала, что я люблю Глеба, да?

— Знала. Ну и что? Глеб тоже любил тебя. А толк какой? Мы ничего не могли вам дать — ни его мать, ни я, ни ваша серая родина. А здесь, в Москве, много света, даже если нет солнца. Но скоро, уже скоро ты уедешь туда, где всегда солнце. Твоя дочь не узнает, что родина бывает серой.

— Ты говоришь, словно отмечаешь галочкой пункты плана. Это есть, это сделано, — проговорила Зоя.

— Разумеется. Я давно продумала, как ты будешь жить, еще до твоего рождения. Поскольку дети — продолжение родителей, я обязана предусмотреть, как моя жизнь продолжится в тебе.

— Но ты ни разу не произнесла… одно слово.

— Ага, короткое. Но очень важное, — усмехнулась мать. — Любовь. Так?

Зоя молчала.

Мать засмеялась:

— Знаешь, отец хотел назвать тебя Любой. Любовью. Но имя всегда оставляет свою печать на человеке. Я сочла, что ты слишком много будешь думать о любви. Поэтому настояла, чтобы тебя назвали Зоей. Да, кстати, мать довольно удачно женила Глеба. Я недавно узнала.

Сначала толчок в сердце, а потом — легкость внутри. Камень, раскаленный и жегший желудок, внезапно превратился в невесомое прохладное облачко.

— Мать? Женила? — прошептала Зоя. — Значит, он не сам?

— Да что ты! Мать расстаралась. Он-то собрался в армию.

Маргарита Федоровна улыбнулась. Зоя увидела, какие сухие у матери губы под помадой, в уголках повисли лохмотья. Она уже плохо видела вблизи.

— Любовь — это, конечно, хорошо. Но почитай классиков, только внимательно.