Так что тридцатое и тридцать первое октября стали для нас настоящими праздниками любви. Мы почти не выходили из комнаты, разговаривали часами, строили планы на будущее. Маша рассказывала о своём детстве, о родителях, о том, как мечтала стать врачом. Я слушал её, затаив дыхание, и понимал, что люблю эту женщину больше жизни.

Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. В частности, сделанных запасов продуктов как раз хватило до утра первого ноября.

Мы дружно встали в шесть утра и сделали это очень вовремя. В половине седьмого из командировки вернулась Вера Александровна, страшно уставшая, но очень довольная результатами поездки. Под глазами у неё залегли тёмные круги, однако взгляд её светился удовлетворением. Мы как раз из последних остатков былой двухдневной роскоши готовили завтрак и собирались садиться за стол. На сковороде шкворчала яичница с остатками мяса, а чайник уже закипал на плите.

Вера Александровна с дороги направилась в ванную, пообещав немедленно рассказать о своей поездке. У нас ещё оставалось достаточно времени до начала рабочего дня: мой с Машей трудовой день должен был начаться только в восемь.

Но стоило нам только сесть за стол, как неожиданно резко и громко зазвонил телефон. Я интуитивно посмотрел на часы и про себя отметил: «Ровно семь десять».

Больше двух суток это чудо цивилизации, к моему удивлению, молчало. Выдержав короткую паузу, я поднял трубку, будучи на все сто процентов уверенным, что это звонок из горкома. И не ошибся.

— Хабаров слушает, — представился я, стараясь придать голосу официальную нотку.

— Здравствуйте, Георгий Васильевич! — услышал я радостный голос Марфы Петровны. В трубке слышались какие-то посторонние голоса, шорохи бумаг. — Извините, что беспокою вас раньше времени, но у меня, простите, уже нет сил ждать.

— А что такое у нас случилось, Марфа Петровна? — удивлённо спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тревожное предчувствие.

— Ночью из Москвы доставили срочную почту. Сегодня начнут публикацию огромных указов о награждениях. Алексей Семёнович получил орден Ленина, Виктор Семёнович и вы — ордена Трудового Красного Знамени, а ещё пятеро человек стали Героями Советского Союза.

Последние слова Марфа Петровна произнесла каким-то странно изменившимся голосом. В нём появились нотки, которых я раньше не слышал, что-то среднее между восторгом и сдерживаемыми слезами.

У меня всё похолодело внутри. Пятеро. Неужели Ганусу тоже посмертно? Но кто пятый? Я судорожно перебирал в памяти всех, кого мог вспомнить.

— Афанасьев, Воронов, Павлов, Ганус, — начал я перечислять, загибая пальцы. — Но кто пятый? Марфа Петровна, не томите!

Моё требование прозвучало очень громко. Маша даже вздрогнула от испуга. Марфа Петровна неожиданно всхлипнула и сквозь слёзы негромко произнесла:

— Пятый… ваш мальчик Толя.

Услышанное было столь неожиданным, что у меня стали ватными ноги. Я тут же опустился на стул, чтобы не упасть. Рука с телефонной трубкой дрожала. Это просто невероятно, чтобы быть правдой. Одиннадцатилетнему мальчику присвоено звание Героя Советского Союза! Такого ещё никогда не было в истории.

На какое-то время я куда-то улетел. Перед глазами поплыли какие-то цветные пятна, звуки отдалились. И только испуганный голос Марфы Петровны вернул меня к реальности.

— Алло, алло! Георгий Васильевич! Алло!

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и ответил осипшим голосом:

— Марфа Петровна, со мной всё в порядке. Как только придёт машина, я немедленно приеду.

Маша с Верой Александровной слышали весь разговор и почему-то испуганно смотрели на меня. Лица у обеих побледнели.