Кошевой и Блинов неожиданно для меня получили ордена Красной Звезды за безукоризненное выполнение заданий командования и проявленное при этом мужество. Совершенно незнакомая формулировка «безукоризненное выполнение заданий командования». Это, наверное, подразумевается, что они не отходили от меня ни на шаг. А вот проявленное при этом мужество намного интереснее. Я, похоже, не всё знаю про эти месяцы, когда они ходили за мной как тени. Надо будет, когда мы встретимся, а я надеюсь это произойдет, расспросить их подробнее.

После этого я снова прочитал указы о присвоении звания Героев моим однополчанам. Мальчик Толя теперь навеки в их числе. И Ганусу посмертно. То, что этого звания удостоены взрослые мужики, это логично и закономерно. Они, конечно, этого достойны. Но мальчик, совершивший свой подвиг, а на самом деле не один, в одиннадцать лет!

— Виктор Семёнович, давайте съездим в больницу, а потом в Камышин, — предложил я.

— Поехали, — тут же согласился товарищ второй секретарь.

Дети Гануса находились в одной палате, и мать, принятая на работу в больницу санитаркой, постоянно была с ними. Никаких митингов, демонстраций и делегаций с поздравлениями в больнице, конечно, не было. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами медсестёр да отдалённым звяканьем инструментов.

Ганусы все вместе были в палате. Собрав детей в кучку и обняв всех четверых, жена погибшего Героя сидела и негромко плакала. Слёзы катились по её щекам, но она не вытирала их. На столике в палате стояли цветы, какие-то осенние астры, которые можно найти у частников, и лежала открытая плитка шоколада.

— Здравствуйте, Клавдия Александровна, — Виктор Семёнович поздоровался за двоих как старший по должности.

Женщина подняла своё заплаканное лицо и ответила:

— Здравствуйте, — и попробовала улыбнуться.

Но получилась не улыбка, а какая-то гримаса боли и благодарности одновременно. Она, наверное, поняла, кто мы такие, или, может быть, уже даже видела нас раньше. Не отпуская детей, она встала и попыталась поклониться. Я шагнул вперёд и остановил её.

— Спасибо вам. Вы спасли моих детей, — её слова я скорее понял, чем услышал. Голос у неё был совсем слабым.

Что делать или говорить, я не знал и не понимал. Обернувшись в растерянности, я посмотрел на Виктора Семёновича.

Он кашлянул в кулак и наклонился к вдове Гануса.

— Вы не волнуйтесь, Клавдия Александровна. Ваши дети будут в больнице столько, сколько надо, чтобы выздоровели и окрепли. Питание им обеспечим усиленное, врачи будут лучшие. А потом мы вам предоставим отдельную двухкомнатную квартиру. Больше пока нет возможности, но со временем решим и этот вопрос. Дети пойдут учиться, а младшие в садик. Вы, если пожелаете, сможете тоже пойти учиться. Вашим детям будет назначена хорошая пенсия, и мы вас тоже не оставим. Это я вам обещаю.

— Спасибо, — вдова Гануса ещё крепче обняла детей и заплакала в голос. Негромко, но хорошо слышно. Плечи её сотрясались от рыданий.

Старшие дети, мальчик и девочка, похоже, понимали, что происходит. Они тоже заплакали, но почти бесшумно. Просто слёзы полились из глаз, и они не пытались их вытирать. А самый младший, ему всего два с небольшим, но, видимо, очень смышлёный, потянул к нам свои ручонки. Он ещё не понимал, что случилось. Для него мир пока оставался простым и понятным.

Двадцатого октября в Баку мы отправили партию запчастей, и они досрочно прислали нам ноябрьскую партию. В ней был подарок, почти двести килограммов леденцов на палочках.