Тогда первым после Воронина стоял Василий Тимофеевич Прохватилов, второй секретарь Сталинградского обкома ВКП(б), и лишь потом товарищ Виктор Семёнович Андреев, второй секретарь горкома. Я был почти в самом конце вместе с Василием Михайловичем Воевудским, начальником Сталинградской железной дороги. Место моё было скромным, что соответствовало должности.

Увидев, что за Ворониным стоит не Андреев, товарищ Сталин просто удивился. Это было хорошо видно по его реакции: он чуть приподнял бровь и слегка наклонил голову. Но когда рядом с Виктором Семёновичем не оказалось меня, он повернулся к Чуянову и с раздражением в голосе спросил:

— Где Хабаров?

Я тотчас же подошёл и представился, вытянувшись по стойке смирно. Товарищ Сталин кивнул и показал рукой на место рядом с Виктором Семёновичем. Его жест был коротким, но совершенно понятным.

Товарищ Сталин был в военной форме, с маршальскими погонами на шинели. Обойдя строй сталинградского начальства, он развернулся и пошёл к входу с вокзала на площадь. Он шёл, не оглядываясь, быстрым, но удивительно ровным шагом. Правая рука была заложена за борт шинели. Создавалось такое впечатление, что он изо дня в день проходил здесь и всё хорошо знал, хотя это было совершенно невозможно. За ним шли Молотов и Ворошилов, держась на почтительном расстоянии. Чуянов тотчас же отстал, не решаясь идти вровень с членами Политбюро.

Пройдя перрон до ворот, Сталин остановился у входа с вокзала на площадь. Вокруг были одни развалины, которые успешно разбирались. Знаменитый фонтан «Бармалей», или «Крокодил», как его ещё называли, мы решили восстановить. К майским праздникам работы будут закончены. Скульптуры уже отливались заново, и мастера обещали успеть к сроку.

Но было видно, что Сталин смотрит не на него, а на разрушенный город и каким-то чудом уцелевшую полукруглую колоннаду углового дома. Эта колоннада стояла среди руин как памятник довоенному Сталинграду, как немой укор и одновременно как символ надежды.

Простояв так несколько минут в полной тишине, товарищ Сталин медленно покачал головой. Затем он повернулся и что-то негромко сказал сопровождающим. Слов я не расслышал, но выражение его лица было задумчивым и печальным. Он направился назад, к поезду. Я обратил внимание, что он был взволнован, однако его шаг остался таким же ровным, быстрым и спокойным. И правая рука так же была заложена за борт шинели. Самообладание этого человека было поразительным.

После октябрьских праздников, хорошо зная, что скоро последует, я предложил ускорить уже начавшиеся восстановительные работы. Движение было восстановлено еще весной, но потом железнодорожники своими силами копались потихоньку, без особого энтузиазма. Они тотчас же правильно сориентировались после моего предложения, да тут ещё и Москва внесла свою лепту, прислав дополнительные материалы. В итоге к концу ноября в приличном состоянии были уже две платформы и сами железнодорожные пути. Рельсы блестели на морозе, шпалы лежали ровно, и станция уже не производила впечатления полного разрушения.

Здание вокзала было разрушено очень сильно. Память Сергея Михайловича подсказывала мне, что его целесообразнее разобрать и построить заново. Решение этого вопроса зависело только от меня, и я пока ничего не решил. Временный деревянный вокзал рядом уже построили, и спешить было некуда. Но завалы вокруг разбирать всё равно требовалось, и мы этим уже усиленно занялись. Каждый день бригады вывозили тонны битого кирпича и искорёженного металла.

Товарищ Сталин вернулся в свой вагон, и литерный состав почти тотчас же тронулся дальше. На станции Котельниково у него была почти двухчасовая техническая остановка. Станция и само Котельниково были местом ожесточённых боёв. Здание железнодорожного вокзала и всё вокруг оставались сильно разрушенными.