– Хорошо, капитан. Можете положиться на мой дерзкий язык, – обещал Кёрби. Его глаза поблескивали в радостном предвкушении того, как он турнет молодую вдову.

Миг-другой Данте сидел, задумчиво созерцая огонь. Только услышав, что экипаж отъехал, он пошевелился. И вдруг подумал, что, вообще-то говоря, было бы неплохо принять горячую ванну.

Менее чем через полчаса Данте уже смывал пот со своей волосатой груди. От лежания в горячей воде боль в ребрах малость поутихла, в груди перестало давить. Кёрби подлил в ванну еще ведро горячей воды и повесил несколько полотенец перед огнем, чтобы они согрелись, после чего ушел к себе на кухню, чтобы продолжить приготовление обеда. Но Хаустон Кёрби, как всегда, был превосходным слугой: он не только положил рядом с ванной чистые бриджи и рубашку, но и не забыл поставить в пределах досягаемости Данте бокал с бренди.

Окунувшись в мыльную воду и натерев свои кудрявые волосы благоухающей пеной, Данте удовлетворенно перевел дух. Вновь погрузился в воду с головой, начисто прополоскал волосы и смахнул капли воды с лица. Услышав, что дверь отворилась и тут же затворилась, он протянул руку в повелительном жесте.

– Керби, подай мне это полотенце. Проклятое мыло попало в глаза, – сказал он, пытаясь разжать слипшиеся веки.

Кто-то положил разогретое полотенце в его протянутую руку. Пробормотав «спасибо», Данте вытер лицо.

– Что за черт! – выругался он и подскочил, когда этот кто-то ласково поцеловал его в лоб. Он так поспешно плюхнулся в ванну, что пенная вода выплеснулась наружу.

– Хелен, – произнес он без особого удивления, подняв глаза на женщину, которая несколько мгновений назад самодовольно улыбалась при мысли, как ловко она перехитрила коротышку-стюарда, но теперь с досадой разглядывала свое обрызганное пеной платье.

– Посмотри, что ты натворил, Данте! – воскликнула она в растущем смятении. – Это платье по особому заказу сшили для меня в Лондоне. Другого такого нет во всех колониях. Теперь оно испорчено. А ведь я надела его ради тебя, моя любовь, – добавила она, безуспешно пытаясь стряхнуть пену с красного атласа.

– Если застигаешь человека врасплох, когда он принимает ванну, – сказал Данте без всякого сочувствия, – может и не такое случиться.

– Да? Это обещание? – спросила Хелен с соблазнительной улыбкой, так хорошо знакомой Данте.

Он задумчиво посмотрел на нее, уже не в первый раз обратив внимание на новую прическу, которую она стала носить после возвращения из Лондона. Ее от природы черные волосы были упрятаны под каскадом искусственных напудренных локонов, образовывавших самую высокую прическу, которую он когда-либо видел. И как она может держать так высоко свой надменный подбородок под такой непривычной тяжестью, мысленно удивился он. Хелен Джордан была потомственной гугеноткой, родители ее родителей в конце семнадцатого столетия, спасаясь от преследований протестантов, бежали из Франции. Женщина она была красивая, с эбеново-черными глазами и кожей цвета слоновой кости. Ее экзотическая красота особенно выделялась в этой субтропической колонии, где не столь яркие красавицы блекли в свете летнего солнца.

В этом единственном в колониях городе, где заметно ощущалось влияние Европы, Хелен Джордан цвела как темная роза. А будучи молодой вдовой, она могла не думать об условностях, которые обязаны были строго соблюдать незамужние женщины, дабы сберечь свою репутацию. Если, конечно, они намеревались выйти замуж. Хелеи Джордан, однако, ведя себя осторожно, могла позволить себе любые удовольствия. Репутация ее была отнюдь не безупречной, и многие жители Чарлз-Тауна злорадствовали бы, окажись надменная красавица замешанной в каком-нибудь скандале.