Вместо ответа иконоборец уселся и скинул на плечи капюшон.

Годимир едва сдержал удивленное восклицание. Это ж надо! Или мерещится? Да нет, ошибиться невозможно. Насмешливый взгляд. Под правым глазом зеленоватый след от синяка, а немного ниже его теряется в окладистой бороде тонкий белесый шрам.

Не может быть!

— Вижу, узнал меня, пан рыцарь? — Человек коротко рассмеялся, показывая из-под усов обломанный зуб — через такую дырку плеваться очень даже удобно.

— Ярош? Ярош Бирюк?

— Точно! А еще? — проговорил разбойник вдруг сильно охрипшим голосом.

— Нищий из корчмы Андруха Рябого?

— И тут не оплошал! Молодец, пан рыцарь!

Годимир нахмурился. Во-первых, слово «пан» Ярош произносил как-то… Ну, без всякой почтительности, скажем так. Скорее с изрядной долей насмешки. Во-вторых, что может быть общего у благородного рыцаря, борца с несправедливостью, и разбойника с большой дороги? Прознают прочие рыцари — стыда не оберешься. В-третьих, он не мог не согласиться, что Ярош — а ведь это был он — помог ему в драке возле конюшни. Дрался-то лесной молодец на его стороне.

— Ну? Что тебе надобно? — буркнул словинец безо всякой приязни.

— Вот те раз! — воскликнул Бирюк. — Разве так гостей встречают?

— Ты мне не гость! — отрезал рыцарь. — Зазорно мне с такими как ты разговоры разговаривать!

— А зачем тогда из колодки меня освобождал? — прищурился разбойник.

— А захотелось просто! — в тон ему ответил Годимир. — Ну, освободил и освободил. Теперь за мной следом таскаться надо? Ты что, Серый Волк из сказки? «Отпусти меня, добрый молодец, я тебе пригожусь…» Шел бы ты!

Рыцарь взялся за рукоять меча.

На Яроша это движение не произвело ни малейшего впечатления. Или был уверен в своем умении записного драчуна (что ни говори, а колом он управлялся мастерски, значит, наверняка и другим оружием владеет отменно), или не считал, что рыцарь его всерьез рубить станет.

— Я кому говорю? — возвысил голос словинец.

— Ты на меня не кричи. — Лесной молодец вновь показал щербатый оскал.

— Это еще почему?

— Да потому, что я не тебе помогать пришел.

— А кому?

— Шпильману.

— Ну… — Годимир задумался. Подмывало послать подальше разбойничка, но внезапно пробудившаяся слабая надежда — а вдруг получится? — не позволяла. — Точно?

— Точнее не бывает. Какого лешего я брехать должен? С какой такой радости?

— Ну…

— Да ты не «нукай», пан рыцарь, не запряг поди. И в Ошмяны я не за вами пришел.

— А за кем?

— А за Сыдором из Гражды. Поди, слыхал про такого?

— Так ты же сам говорил про него в корчме…

— Говорил, — Ярош кивнул. — Только не все. — Он соскочил с сундука, потянулся. Скривился. — Удавлю, когда поймаю.

— Если поймаешь.

— Поймаю, уж не сомневайся…

Годимир прошел в комнату, осторожно поставил цистру в угол. Уселся на сундук.

— За Сыдором, значит, гоняешься…

— За ним. — Бирюк не заставил себя уговаривать — вспрыгнул на сундук Олешека. Поддернул черный балахон так, что показались пропыленные сапоги и заправленные в них порты.

— Вона оно как… — Рыцарь расправил усы и вдруг спросил, будто только что вспомнив: — А какой он из себя?

— Сыдор-то?

— Ну, Сыдор. Кто ж еще?

— Молодой. Года двадцать два ему… Хотя я не считал — очень надо. Русый. Бородку стрижет на благородный манер.