— Сыдор — он хитрющий, как сто лисов в кучу сведенных. Радуйся, что не прирезал сонного.

— Ну, так что меня резать? Гол как сокол. Всего-то добра — баклажка с водой. Желеслав постарался…

— Да знаю, знаю. Слыхал твою историю. Нынче в обед все стражники болтали почем зря…

— А Олешек видел Пархима… Тьфу ты! Сыдора он видел.

— Где?

— Ну, откуда же я знаю? Где-то тут, в замке…

Ярош сжал кулаки. В его глазах появился опасный блеск.

— Все, пан рыцарь. Решено. Как стемнеет, идем музыканта выручать.

Годимир задумался. За свою не слишком-то долгую жизнь он почти не встречал людей, которые совершали бы благие поступки бескорыстно. Даже странствующие рыцари охотились на чудовищ, уничтожали разбойничьи хэвры, провозглашали справедливость не за просто так, а за почет, уважение, определенные привилегии, недоступные прочей рыцарской братии, за восторг и поклонение прекрасных панн. Святоши, навроде иконоборцев, умерщвляли плоть постом, холодом, молитвами и бесполезной, зато тяжелой работой тоже за уважение и благоговение мирян, да, в конце концов, за свободный вход в Королевство Господе в недалеком будущем. И это можно понять. Так уж человек устроен — всегда ищет выгоду, хоть и норовит прикрываться веточкой смирения и бескорыстия. Зачем Ярошу вызволять Олешека? Неужели просто долг отдать хочет за перерубленную цепь на колодке? А больше ничего не потребует? Чего-нибудь эдакого, несовместимого с рыцарской честью? А пусть попробует! В конце концов он, Годимир, не Сыдор. От честной драки бегать не будет. Ничего сказать нельзя, с колом Бирюк здорово управляется, ну, так и он с двенадцати лет мечом махать учился. Еще поглядим кто кого…

— Зачем это тебе? — спросил рыцарь напрямую.

— Что?

— Зачем помогаешь нам?

Ярош пожал плечами:

— А не знаю! Могу я что-то делать просто так, потому что хочется?

— Ну…

— Я — человек вольный. Не кметь, не стражник, не монах. Что хочу, то ворочу. Да и задолжал я вам. Тебе и шпильману. Подумай, что было бы, если бы Сыдор раньше вас проехал? А я — в колодке…

Годимир не ответил. Он думал уже о другом:

— Слушай, Ярош, но ведь если Олешек согласится убежать, значит признает тем самым, что лазутчик загорский? Ведь если не виновен…

— Эх, пан рыцарь, пан рыцарь… Сразу видно благородного паныча. Свобода есть свобода. И правоту свою лучше доказывать не в застенке сидя, а на вольной волюшке. Когда-нибудь ты это поймешь.

— Да чего там доказывать? Если сбежал, значит виновен. Был бы я судьей…

— Вот и хорошо, что ты не судья. Давай так, пан рыцарь Годимир, дверь ему откроем, а там пускай сам решает — бежать или в подземелье оставаться, справедливости королевской дожидаючись. Согласен?

— Ладно! — словинец махнул рукой. — Будь что будет! Согласен!

Ярош обрадованно оскалился, мелькнула чернота щербины:

— Тогда и отдохнуть не помешает. Я, пан рыцарь, как волк: когда травят, бегаю, а когда отстанут, отсыпаюсь. — Он одним движением улегся на бок, трогательно подсунув кулак под бородатую щеку. — Сыграл бы чего-нибудь, пан рыцарь, если спать не хочешь.

Годимир яростно замотал головой:

— Не-а! Не умею. Не моя цистра. Его.

— Шпильмана, что ли?

— Ну да.

— А! Я-то думал, благородные панычи всю музыку превзошли. И цистры, и басотли… А выходит, нет.

Он зевнул и закрыл глаза.

Заснул или притворяется — не поймешь. Да и есть ли нужда понимать?

Годимир скинул второй сапог. Ведь и правда, лучше отдохнуть сейчас — не ровен час полночи бегать придется.