— Это ты меня с Сыдором перепутал, пан рыцарь, — скрипнул зубами Бирюк. И, не дожидаясь ответа, нырнул в темноту.

Годимир поспешил за ним, стараясь не слишком шуметь и не отстать от шустрого разбойника.

По правую руку, судя по щекочущему ноздри аромату перепревающего навоза, находилась конюшня. Привязанные в стойлах скакуны гостей и хозяйские животные время от времени фыркали, били копытами об утоптанную землю, хрустели сеном.

«Где-то мой рыжий?» — подумал рыцарь. Жаль будет потерять отлично выезженного коня…

— Ворон не лови! — ткнул его локтем в бок Ярош.

— А? — дернулся Годимир.

— Борона! — насмешливо ответил разбойник и показал пальцем на едва различимую в темноте дверку.

Да, такую преграду можно и не охранять. Доски пригнаны плотно, на совесть. Толщина тоже — дай Господи. Замок висит на мощных скобах. Без шума не выломать. Да и сам замок с полпуда весит. Поди подступись…

— Ерунда. Раз плюнуть… — Бирюк, похоже, придерживался иного мнения о крепости запоров. В его пальцах мелькнула продолговатая железка — не то гребенка, не то игрушечный мечелом. — Зареченские кузнецы думают испугать всех своими замками. Увидят, мол, и обделаются — вот это силища, — насмешливо проговорил разбойник легкими движениями тыкая своим хитрым инструментом в замочную скважину. — А на деле вскрывать их легче легкого. Ни тебе секрета, ни тебе ловушки какой… Крепкие конечно, не спорю… — Он напрягся, надавил посильнее. — Вот пожалуйте, не обляпайтесь… Я же говорил!

Ярош показал Годимиру раскрытый замок. Сколько же времени он отнял у взломщика? Десяток ударов сердца, не более. Если бы еще трепался меньше, справился бы вдвое быстрее.

Хорошо смазанные петли провернулись без скрипа.

— Кто там? — раздался слегка дрожащий голос Олешека изнутри. — Кого среди ночи несет?

— Подымайся, музыкант. На свободу отправляешься. С чистой совестью, как говорится… — проговорил Ярош.

— Что-то я не понял… Ты кто, добрая душа, а? — подозрительно откликнулся шпильман.

— Все хорошо, Олешек, — вмешался Годимир. А то еще, чего доброго, подумает, что наемные убийцы среди ночи по его душу заявились. — Это я.

— Ох, ты, мать честная! Годимир! — нескрываемая радость зазвенела в голосе музыканта. — Вот спасибо! Порадовал! А с тобой кто?

— Да есть тут один! — пробурчал Ярош. — Эх, достал бы кистенек из-под полы, да накинуты на руки кандалы… Не припоминаешь?

— Неужто колодочник? — чего-чего, а соображал Олешек быстро. Этого не отнять у мариенбержца. — Погоди-ка, дай вспомню сам… Ярош? Ярош Бирюк!

— Молодец, догадался!

— Я смышленый, — проговорил шпильман.

— Оно и видно! — напустился на него рыцарь. — От большого умища в буцегарню залетел, видать?

— Поклеп! Гнусный поклеп! — Олешек, отряхивая со штанов и зипуна прилипшие соломинки, выбрался наконец-то на волю.

— Так можешь остаться и подождать королевского суда, — невозмутимо произнес Ярош. — Про Доброжира говорят, мол, справедливый. В меру. Глядишь, и оправдает…

— Э-э, нет! — затряс Олешек головой. С такой силой затряс, что Годимир подумал: еще чуть-чуть, и отвалится. — Пускай он хоть трижды справедливый и честный, этот суд королевский, а свобода мне дороже!

Он огляделся по сторонам. Почесал затылок.

— Коня угнать, конечно, не получится… Вы со мной, а?

— Не «акай»… Мы подождем, — ответил Годимир. — Если помнишь, мне еще Господний суд предстоит с Желеславом.