|
Кисть руки замерла над пяльцами. В прозрачно зеленых глазах что то дрогнуло, как будто опустилась заслонка, отделяющая чувства от внешнего мира, и Ливин отвечает: – Моя мать была белошвейкой. Мастерство я унаследовала от нее. Ни одно слово не было выделено тоном из ряда остальных, но этого и не требовалось. Я услышал то, что должен был услышать, а она сказала то, о чем должна была сказать. Но сказанного показалось мне недостаточным: – Полагаю, я имею право на объяснения. Ливин положила вышивание на столик. Ладони накрыли одна другую, упокоившись на коленях, взгляд девушки уткнулся в перекрещенные пальцы. – Если желаешь. – О желании речи не идет. Ее грудь приподнялась и снова опустилась. Ни волнения, ни испуга. Обреченная покорность, но вовсе не мне, а судьбе, вздумавшей открыть кости раньше времени. – Моя мать была «белошвейкой». И ее мать. И мать ее матери… Все женщины в моем роду, сколько хватает памяти. Но до пяти лет я ничего не знала. Я жила, как самый обычный человек, и оставалась бы таковым, если бы… Не разразилась буря. Ей было пять лет? Тогда знаю, какая буря имеется в виду. Та же самая, что навеки отрезала мне обратный путь в собственное тело. – Ветер выл за стенами дома, как стая голодных волков, и швырял на крышу тяжелые комья снега. Я и мои родители грелись у камина в спальне. Сначала мы услышали звук удара, потом сильный треск: что то обрушилось на чердаке. Отец сказал, что пойдет и посмотрит, мама вышла сразу следом, а мне велела сидеть и ничего не бояться. Но совсем скоро после того, как они ушли, затрещало все вокруг, я не выдержала и побежала за родителями, чтобы увидеть… Ливин сделала паузу, но не для нагнетания трагизма или чтобы отогнать в сторону нахлынувшую вместе с воспоминаниями боль, а словно стараясь правильнее подобрать слова для рассказа: – Крышу проломило. Одна из балок не выдержала и сломалась. Упала прямо на то место, где стоял отец. Но мама… Мама оказалась быстрее. Она сбила отца с ног и закрыла собой, приняв всю тяжесть обрушившейся кровли. Только я не сразу поняла, что странное существо, ощетинившееся костяными наростами, женщина, которую я знала еще до своего появления на свет. Представляю зрелище. Бр р р р! Маленькому ребенку не стоило бы видеть подобное. Вот только жизнь не страдает излишним великодушием, а может быть, попросту не умеет быть милосердной, за что мы несправедливо обвиняем ее в жестокости. – Отец остался жив в ту ночь, но его разум помутился. За мной приглядывали соседи, пока я не смогла сама вести хозяйство. Одна в доме с безумцем, целыми днями смотрящим в темный угол и вздрагивающим от каждого шороха. Ему не становилось ни хуже, ни лучше… Я надеялась, отец дотянет до моего совершеннолетия, мне удастся выйти замуж и тогда станет легче. Но надежда не сбылась. В канун дня рождения, когда мне должно было исполниться двенадцать, началось… то самое . Помню, я проснулась ночью от странного ощущения: казалось, что мои пальцы размягчились и не способны ничего удержать. Я открыла глаза, взглянула на свои руки и… закричала. Потому что ощущения не солгали. А наутро порог нашего дома переступила прекрасная женщина, окруженная шлейфом горячего воздуха. Она спросила, хочу ли я узнать себя или предпочту оставаться в неведении? Я понимала, это очень важный вопрос, наверное, самый важный в моей жизни. Возможно, будь жива мама и не случись того, что случилось, я бы выбрала второе. Но из памяти не желала стираться ночь бури, сломавшей вместе с кровлей две жизни. Потому я ответила: хочу знать. – К тебе пришла Сэйдисс, верно? Ливин послушно подняла подбородок, став похожей на ученицу, отвечающую урок: – Да. Она рассказала мне о моем роде, о «белошвейках», о даре, который вручен мне происхождением. А потом спросила еще раз: хочу ли я научиться управлять изменениями своего тела? Если не хочу, можно усыпить эту способность до конца жизни. |
