Все казалось Максу совершенно чужим, но в то же время, как ни странно, родным и знакомым. Он узнавал напев, узнавал слова, хотя и не понимал их смысла: «Иойрдей гайом боанийойс ойсей мелохо бемайим рабим… Вайицаку эл-Адойной бацар логем умимцукойсейгем йойциэйм…» Прочитали «Леху неранено», и кантор запел «Лехо дойди». На стихе «Приди с миром, корона мужа своего» все повернулись к западной стене.

После молитвы евреи подходили к Максу, поздравляли его с субботой.

«А ведь я для них не чужой!» — удивлялся Макс.

В Германии, Англии, Аргентине он чувствовал себя чужаком всегда и везде: в гостинице, на загородной вилле, в театре и казино. На Рошешоно и Йом Кипур Макс покупал билет в синагогу, но он там никого не знал. Это была холодная миснагедская синагога. Дети в ней уже не понимали еврейского, перекрикивались по-испански.

Однажды он забрел в синагогу сефардов, которые говорили на своем языке. И вдруг (сейчас) будто вернулся в Рашков. С ним здороваются, расспрашивают, кто он, откуда приехал, чем занимается.

Подошел служка:

— Как вас зовут?

— Макс. То есть Мордхе.

— А отца как звали?

— Аврум-Нусен.

— Вы кто — койен, лейви, исроэл?

Макс развел руками. Знакомые слова, вспомнить бы еще, что они значат.

— Ваш отец благословлял народ по праздникам? — спросил служка.

— Нет, не припомню такого.

— Он омывал руки койенам?

— Омывал? Руки? Нет.

— Стало быть, вы исроэл. Завтра вызовем вас к Торе.

Макс окончательно смутился:

— Да я уже и благословения не помню…

— Гм! Ну, раввин вам покажет в молитвеннике, оно там есть.

И служка отвернулся, пожав плечами.

— Не надо стыдиться, Мордхе, — сказал раввин. — Еврей всегда может раскаяться. «Вошов верофо лой», как говорит пророк. На то нам и дана свобода выбора, чтобы мы могли вернуться к Господу. Раскаиваться нужно даже в аду…

— Аргентина — не самая еврейская страна.

— Всевышний пребывает повсюду.

Пока Макс с раввином и его сыновьями были на молитве, квартира совершенно преобразилась! Горели свечи. Всюду прибрано, в комнатах чистота. Ребецн и Циреле переоделись. Мать — в длинном платье с арабесками, парик она то ли поменяла, то ли успела причесать. Циреле — в узком черном платье и белой блузке.

Раввин пропел «Шолойм алейхем» и «Эйшес хайл», сказал кидуш и отлил каплю изюмного вина из своего бокала в бокал Макса. А потом Макс вместе со всеми омыл руки и произнес благословение над халой с маком. Домашняя еда оказалась отменной: рубленая селедка, рис, бульон, мясо и морковный цимес. В перерывах между блюдами раввин пел змирес, и сыновья дружно подпевали звонкими голосами.

Мать и дочь чинно сидели за столом. Циреле строила Максу глазки, то подмигивала, то качала головой, то улыбалась, то становилась серьезной. А ребецн поглядывала хмуро, неприветливо, даже зло. Раввин давно обращался к Максу на «ты», но его супруга упорно продолжала выкать.

Когда поели и благословили Всевышнего, хозяин стал расспрашивать гостя о странах, где тому довелось побывать. В Буэнос-Айресе есть раввин? Он носит бороду и пейсы? Ну, а в Лондоне, а в Париже? А синагоги, молельни, ешивы там есть? Макс толком не знал, что ответить, но припомнил, что ешива есть в Нью-Йорке.

Раввин погладил бороду.

— Коцкий ребе говорил: «Тора странствует по свету».

— А миква есть в Буэнос-Айресе? — вмешалась ребецн.

— Даже не знаю.