дине горницы на табуретку, положила ногу на ногу и,

охватив колени руками, красивым сопрано запела:

Однозвучно звенит колокольчик,

И дорога пылится слегка,

И далеко по чистому полю

Разливается песнь ямщика.

Муся пела очень хорошо, с большим чувством, покачи

ваясь всем корпусом в такт звукам и устремив вдаль пе

чально затуманенные глаза. Мы все ей подтягивали. Когда

песня кончилась, раздались аплодисменты. Хлопали не

только мы, — у входа в горницу хлопали также «хозяин»

и выглядывавшие из-за его плеча парень и молодая де

вушка, оказавшиеся его детьми. Муся вдруг соскочила с

табуретки, стукнула каблуками о пол и, подняв вверх одну

руку, запела «Калинку». Переход от грусти к веселью

был так резок и неожидан, что в первый момент мы все

как-то оторопели. Но это быстро прошло. Муся приплясы

вала и пела, а вся наша компания, «хозяин», его дети за¬

ливчиво подпевали:

Ах, калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягодка-малинка, малинка моя!

Потом пошли танцовать. Сдвинули в сторону стол, та

буретки, лавки, и на образовавшемся небольшом простран

стве затопали ноги. Освоившиеся с нами хозяева вошли в

горницу и присоединились к общему веселью. Танцовали

вальс, мазурку, падэспань. Сергей с дочкой «хозяина» за

дорно сплясали русскую. Было шумно, жарко, весело,

угарно. Хотелось пить. «Хозяин» принес вторую бутылку

водки, около которой возились Королев, Баранов и Паль

чик. Олигер с Таней сидели в уголке и нежно о чем-то

ворковали. Совсем подвыпивший Сергей вздумал вдруг

объясняться в любви Мусе, — девушка то краснела, то

бледнела, не зная, что делать. Веселый Пальчик подсел

к Тасе и стал рассказывать ей о своей жизни в Томске.

Мы с Наташей сидели у самовара, и, хотя за весь вечер я

не выпил ни капли алкоголя, общая атмосфера как-то пья

нила меня, и мой разговор с Наташей был полон особой,

совсем необычной задушевности. Наташа рассказывала

мне о своем детстве, о недавней смерти матери, которую

она очень любила; я же поведал ей о том внутреннем

разладе, который был у меня в семье, о моих спорах и

столкновениях с матерью.

Возвращались домой мы глубокой ночью. Луна уже

склонялась к горизонту, и от деревьев по снегу побежали

длинные причудливые тени. Стало еще холоднее, на усах

и бровях появились белые колючие пушинки. Все были

уставшие от водки, от пляски, от только что пережитых

впечатлений. Говорили мало и лениво. Олигер слегка кле

вал носом, прижавшись к Тане. Больше всех подвыпивший

Королев громко похрапывал, склонившись головой на грудь

к Пальчику. Кучер заливисто посвистывал и щелкал кну

том. Лошади быстро неслись, и бубенцы мелодично разли

вались малиновой трелью. Я сидел, забившись в угол ко

шевы, и думал. Думал о том, что жизнь широка и в ней

214

есть много прекрасного, что дружба, любовь, поэзия очень

украшают жизнь, что, пожалуй, напрасно я так долго за

мыкался в своих исканиях и по-спартански сторонился от

прелестей жизни, которыми так широко пользуются дру

гие...

Все эти мысли и чувства, навеянные лунной ночью и ве

черинкой в Захламино, разлетелись, как дым, буквально на

следующий же день.

Придя назавтра в гимназию, я узнал потрясающие но

вости: накануне поздно вечером жандармы арестовали че

тырех учеников шестого класса, и теперь вся наша гимна

зия гудела толками и разговорами об этом необыкновен

ном событии.