– Извините меня, мистер Куинн. Меня зовут Сомервиль. Агент Сэм Сомервиль. Мне сказали…

– Все нормально, мисс Сэм Сомервиль, я знаю, что вам сказали.

Надписи, запрещающие курить, погасли. Курящие, сидевшие в хвосте самолета, закурили. Подошла стюардесса с бокалами шампанского. Бизнесмен у окна слева от Куинна взял последний бокал. Стюардесса повернулась, чтобы уйти. Куинн остановил ее, извинился, взял ее серебряный поднос, сдернул с него салфетку и поднял его. В отражении он осмотрел ряды позади него. На это ушло семь секунд. Затем он вернул поднос удивленной стюардессе и поблагодарил ее.

– Когда погаснет табличка «Застегните привязные ремни», попросите этого юношу из Лэнгли в двадцать первом ряду переместить свою задницу сюда, – попросил он агента Сомервиль.

Через пять минут она вернулась с молодым человеком. Он был красен и извинялся, зачесывал свои пышные светлые волосы назад и широко улыбался, как мальчик из соседнего дома.

– Извините, мистер Куинн, я не хотел вмешиваться в ваши дела. Но мне сказали…

– Да, я знаю. Садитесь, – И он показал на свободное место в ряду перед ними. – Человек, которому столь неприятен дым сигарет, выглядит очень заметно, сидя в отделении для курящих.

– О… – молодой человек подчинился и сел.

Куинн посмотрел в иллюминатор. «Конкорд» летел над побережьем Новой Англии и готовился перейти на сверхзвуковую скорость. Самолет был еще в пределах Америки, а обещания были уже нарушены. Было 10 часов 15 минут восточного дневного времени и 15 часов 15 минут в Лондоне. До аэропорта Хитроу оставалось три часа лета.

Глава 6

Первые сутки своего заключения Саймон Кормэк провел в полной изоляции. Эксперты знают, что это – часть процесса «размягчения» пленника, дающая ему много времени на то, чтобы поразмыслить над своей изоляцией и беспомощностью. А также для того, чтобы голод и усталость сказали свое слово. Заложник, полный энергии, готовый спорить и жаловаться, а также планировать какой‑нибудь побег, создает проблемы своим похитителям. Гораздо легче управлять жертвой похищения, доведенной до состояния безнадежности и униженно благодарной за маленькие льготы.

В десять часов утра, – на второй день, приблизительно в то время, когда Куинн вошел в комнату Кабинета в Вашингтоне, Саймон крепко спал, когда он услышал, как щелкнула задвижка глазка в двери камеры. Посмотрев на глазок, он различил глаз человека, наблюдавшего за ним. Его кровать стояла как раз напротив двери, и даже когда трехметровая цепь была полностью натянута, он не мог выбраться из поля зрения наблюдателя.

Через несколько секунд он услышал лязганье двух отодвигающихся засовов. Дверь открылась на три дюйма, и в нее просунулась рука в черной перчатке. Она держала белую карточку, на которой было послание, написанное фломастером печатными буквами:

«УСЛЫШАВ ТРИ СТУКА В ДВЕРЬ, НАДЕНЬТЕ КАПЮШОН. ПОНЯТНО? ПОДТВЕРДИТЕ».

Он подождал несколько секунд, не зная, что делать. Карточка нетерпеливо помахивала.

– Да, – ответил он. – Понимаю. Три стука в дверь, и я надеваю капюшон.

Карточка исчезла и на ее месте появилась другая. Она гласила:

«ДВА СТУКА И ВЫ МОЖЕТЕ СНЯТЬ КАПЮШОН. БУДЕТЕ ХИТРИТЬ – УМРЕТЕ».

– Понимаю! – крикнул он.

Карточка исчезла, и дверь закрылась. Через несколько секунд было три громких стука. Он послушно достал толстый черный шерстяной капюшон, лежавший у него на кровати. Он надел его на голову, натянув даже до плеч, сел, положив руки на колени, и стал ждать, дрожа. Через толстую ткань он ничего не слышал, но просто почувствовал, что кто‑то в ботинках на мягкой подошве вошел в камеру.