Он считал, что на прогулках сможет побольше узнать о Туон, — за игрой в камни она не очень-то много говорила, — но у нее была манера не обращать внимания на его вопросы или менять тему разговора, обычно переключаясь на него.

— Двуречье — это сплошные леса и фермы, — говорил он, когда они шли по главной улице лагеря. Тучи скрывали луну, и разноцветные фургоны стояли неразличимыми черными массами в окружающем мраке, а помосты для представлений по сторонам улицы были не больше, чем тенями. — Все выращивают табак и пасут овец. Мой отец занимается еще и коровами, а еще торгует лошадьми, но по большей части это табак и овцы, от одной границы до другой.

— Твой отец торгует лошадьми, — промурлыкала Туон. — А чем занимаешься ты, Игрушка?

Он бросил взгляд через плечо на двух женщин, которые призрачными тенями маячили шагах в десяти позади. Сеталль вряд ли была настолько близко, чтобы расслышать, если он понизит голос, и он решил быть честным. С другой стороны, в лагере было тихо и темно, как на кладбище. Сеталль могла и услышать, а она знала, что он делал в Эбу Дар.

— Я игрок, — сказал он.

— Мой отец называл себя игроком, — тихо проговорила Туон. — Он погиб из-за неверной ставки.

Ну и как понять, что это могло значить?

В другой раз, когда они шли вдоль клеток с животными, каждая из которых занимала целый фургон, он спросил ее:

— Что ты делаешь, чтобы развлечься, Туон? Просто потому, что тебе это нравится? Кроме игры в камни? — Он почти чувствовал, как Селусия рассердилась в тридцати футах от них из-за того, что он назвал ее по имени, но Туон, казалось, не обратила внимания. Ему показалось, что не обратила.

— Я дрессирую лошадей и дамани, — ответила она, вглядываясь в клетку со спящим львом. Животное казалось лишь большой тенью, лежащей на соломе позади толстых прутьев решетки. — У них действительно черная грива? Во всем Шончан нет ни одного льва с черной гривой.

Она дрессирует дамани? Чтобы развлечься? О Свет!

— Лошадей? А каких лошадей? — Проклятье, если она дрессирует дамани, это могут быть и боевые кони. Просто чтобы развлечься.

— Госпожа Анан говорила мне, что ты большой негодяй, Игрушка. — Ее тон был прохладным, но не холодным. Сосредоточенным. Она повернулась к нему, ее лицо было скрыто в тени капюшона. — Скольких женщин ты целовал?

Лев проснулся и кашлянул; от этого могучего звука у любого встали бы дыбом волосы. Туон даже не моргнула.

— Похоже, опять дождь собирается, — неуверенно сказал Мэт. — Селусия с меня шкуру спустит, если я верну тебя ей вымокшей.

Он услышал, как она тихо засмеялась. Что такого он сказал смешного?

Разумеется, была и цена, которую он должен заплатить. Может быть, все складывалось так, как он хотел, может, нет, но когда ты считаешь, что да, всегда приходится платить.

— Они болтают как стая сорок, — жаловался он Эгинин. Вечернее солнце стояло над горизонтом — красно-золотой шар, наполовину скрытый тучами, отбрасывающий на стоянку балагана косые тени. Дождя не было, в кои-то веки, и, несмотря на холод, они сидели под своим зеленым фургоном, играя в камни, на виду у любого, кто станет проходить мимо. Многие и проходили, мужчины, спешащие доделать свои дела, ребятишки, ловящие последнюю возможность погонять обруч по грязным лужам или покидать мяч, пока не наступила темнота. Женщины, придерживавшие свои юбки, проходя, кидали взгляд на фургон, и даже когда они были в капюшонах, Мэт досконально знал, какое выражение было на их лицах. Вряд ли хоть одна женщина в лагере станет теперь говорить с Мэтом Коутоном. Он в раздражении загремел черными камнями, которые держал в левой руке.