- Очерота, это я, - сказал тот на всякий случай.

- Смотри, Очерота, - продолжил Лён, показывая свою иголку, - эта штука дает защиту. Сейчас я тебе помогу.

- Это твоя иголка? - изумлённо спросил тот, едва шевеля обмёрзшими губами - даже жаворонарцам в этом мире оказалось слишком холодно. - Та самая?

- Которой носки штопать, - со смешком напомнил Лён.

Он провел своей волшебной иглой по рукаву Очероты, скользнул по заледенелой груди, по мокрым пятнам на спине, и вот фигуру жаворонарца заволокло серебристое сияние. Его лицо выражало изумление, он прислушивался к ощущениям, неуверенно заулыбался.

- Лён, откуда у тебя такая штука?! Почему ты раньше не помог нам?

- Я не догадался, - развел руками тот.

В самом деле, что за идиотизм? Столько лет владеть этой удивительной вещью и даже не знать её поразительных свойств!

- Моих пассов не хватало на то, чтобы высушить одежду в таком холодном воздухе, - признался Очерота, - я всё время был в мокрой одежде, - а тут всё совершенно сухое и тёплое!

Теперь его очередь лезть наверх, чтобы охранять подступы к горе. Попытка преодолеть лестницу серией прыжков тут же едва не привела к несчастью: при первом же перемещении он не сумел поймать ногами обледенелую ступеньку и чуть не сорвался с горы. Упасть отсюда равносильно смерти: даже превратившись в птицу, он не сможет сопротивляться силе бурана и его бросит на камни. Так что Лён оставил всякое лихачество и преодолел подъем ступенька за ступенькой, прижимаясь к ним, как зверь, при каждом порыве бешеного ветра.

Наверху действительно оказалось разрушенное строение, сложенное из больших камней, скреплённых раствором. Четыре обломанных столба и часть ограды остались от того, что некогда тут было. Может, в самом деле, ритуальное строение, а, может, наблюдательная вышка. Ветер здесь бесновался особенно жестоко, сметая напрочь даже намёк на снег - вершина совершенно свободна от него. Видимость невелика - всё пространство заполнено хаотично мечущимися вихрями, но гладкий, покрытый толстой наледью склон горы выглядел неприступным. Какими были твари, которых следовало опасаться, Лён не знал и потому был готов встретить что угодно.

Сидеть тут никак нельзя: ничего не видно, и он принялся бродить от столба к столбу, заглядывая вниз и видя всё одно и то же - длинные снежные хлысты, мечущиеся по склону горы и сливающиеся далее в сплошное месиво. Ему не было холодно и сыро, но ветер бил его нещадно - приходилось цепляться за столбы. Реально можно улететь в пропасть. Глядя на эту дикую пляску стихии, он задумался: и сколько времени это может продолжаться? Ведь всё время, пока бесится ураган, они заперты в горе, как мыши. Нет возможности поставить палатку, нормально поесть, выспаться, обсохнуть, согреться. Положим, при помощи своей иголки он может несколько облегчить бедственное положение отряда, но это не продвинет их к цели.

Мысли текли однообразно-тягуче, как будто мрачная пляска урагана заворожила рассудок. Здесь, на вершине, среди бушующей стихии, под однообразный рёв ветра он чувствовал себя безнадёжно одиноким. Воспоминания скользили перед его внутренним взором, а он отстранённо рассматривал эти картины-мысли. То, что было, и то, чего не было. Память о Гедриксе, который вплавился в его личность, переживания тех дней, что был он с Финистом, бледная сон-память о королевиче Елисее, который говорил к ветрам и был дружен со светом солнца и бледным сиянием луны. Северный ветер, Борей, был его другом. Северный ветер, северный ветер. Здесь вечный север, на этой Планете Бурь. И вечный, вечный ветер. Ветер, ветер, ты могуч...

Ветер, ветер, злой скиталец, холод ночи, стужа дня. Ты когтями ледяными истерзал всего меня. Что ты рвёшься понапрасну, что тревожишь сон земли? Дай проглянуть звёздам ясным, свету утренней зари. Успокой свои порывы, усмири свой буйный нрав, песен дикие мотивы. Ветер, ветер, ты неправ. Расстелись струёю мирной, отпусти усталый снег, и лети потоком тихим над землёй, замолкшей ввек.