|
Нет, всё так же идёт с небес, омрачённых тучами, сплошной поток воды, всё так же бурлит, клокочет и ворочает глыбы льда река. Сверкают молнии и гудят громы, но тише, медленнее, ленивее и глуше. Уже не рёв, а долгий гул заполняет пропасть. Схватывается и замедляется вода, несущаяся в узком русле. Гребни мощных волн, хаотично разбивающих друг друга, становятся вязкими, медленными и затихают, остановив движение, нацелив пенные гребни на обрушение в поток - застыли, как ледяные великаны. Растрёпанные копья дождя пронзают воздух - пронзают, пронзают и не могут двинуть с места, застыв, как картина. Разделяются на мелкие кусочки, словно бисер, и висят, подобно бусам, на невидимой нити. Далеко вверху ворочается и гудит гроза. Медленные молнии едва заметно прокладывают путь своим потокам, как будто рисуют огненными красками на мрачном холсте неба.
Промокший сокол отвалился от стены и упал спиной на неподвижно замерший поток - тот принял маленькое тело, чуть спружинив. Минуту-две птица хватала клювом воздух, словно никак не могла вдохнуть. Потом с усилием перевернулась, и вот на её месте оказался человек. Бледный, с блуждающими глазами, но живой! Он поднялся на дрожащие ноги, с него потекла вода и тут же застывала каплями в воздухе, никак не в состоянии упасть.
Тяжёлый тулуп, насквозь пропитанный водой, ледяными, трупными объятиями сжимал тело, и Лён сбросил его - тот застыл в воздухе, едва оторвался от руки, да так и остался висеть с растопыренными рукавами и распахнутыми полами. Ошеломлённое сознание никак не впитывало происходящее. Что это? Что вокруг? Он протянул дрожащие пальцы к застывшему в воздухе, густом и вязком, к чему-то длинному, прозрачному, похожему на стекло. От прикосновения хрупкая полоса сломалась и разошлась кусками, а те медленно поплыли прочь. Лён провёл вокруг себя руками и расчистил место - потоки застывшего дождя улетали, словно в невесомости. Нет звуков, если не считать далёкого, низкого гула. Под ногами неровная поверхность водного потока, вспененного струями, с застывшими волнами и пышными гребнями поверх макушек. Он оказался словно в стеклянном лесу. - Замедление времени, - очарованно проговорил Лён, и странно же зазвучал его голос - как будто сквозь трубу.
Осторожно пробираясь среди полупрозрачных водяных вершин, ступая по твёрдой, но слабо пружинящей поверхности потока, он отыскал убежище, где прятались его друзья. Они все были там: стоял Гонда, уперев руки в края расщелины. Лицо его застыло, как у восковой фигуры, глаза неподвижны, и выражение в них казалось безжизненным. На его плечах и руках ютились промокшие птицы. Раскрыла клювик в безмолвном крике трясогузка, приподнял обвисшие от воды крылья сапсан, словно собирался взять с места. Отчаянно глядит сорока-Валандер, поник головкой ястреб, страдальчески прикрыты внутренними веками глаза кречета-Дияна, как будто птица умирает. Минуту Лён смотрел на эту неподвижную группу, не зная, что делать. Потом неуверенно дотронулся пальцами до бледной щеки Магируса. Тот мгновенно ожил, и глаза его глянули на ученика. Губы раскрылись, хватая воздух, и вся его фигура ожила. Последовательно Лён касался каждого и приводил их в стихию замедленного времени. Одну за другой снимал он птиц с изнемогающего Гонды, опускал на молчаливый водяной поток, и те превращались в людей - ошеломлённых, растерянных, ничего не понимающих. Последним покинул убежище Гонда и молча повалился на мутную поверхность застывшей в своем буйстве реки, лишь мельком глянув на окружающие его водяные головы. - Снимайте шубы, - говорил Лён друзьям и помогал избавиться от ледяных объятий тулупов. Дивоярцы ничего не понимали, но повиновались - сбрасывали тяжёлые и мокрые вещи, с тупым изумлением лишь глядя, как те застывали прямо в воздухе, едва отрывались от руки. Они трогали пальцами длинные водяные струи, и те с лёгким сухим шуршанием ломались, обломки же рассеивались в воздухе, как в невесомости. |
