Кровь идет по синтетическому вязаному протезу, и, пока он тоже не пропитается, через все поры его вязки тоже сильное кровотечение.

А если подумать, что вот так выливается кровь его товарища!..

Нет, не надо хирургам оперировать своих!

Сколько раз Виктор советовал ему не связываться со своими, не класть их в больницу!

...Поднимали давление, переливали кровь, восстанавливали дыхание. Восстанавливали дыхание его товарища.

Они давно уже кончили, но Борис Дмитриевич не уходил из операционной.

— Пойдем, домулло, пойдем. Ведь все уже. Анестезиологи сами управятся. Не мешай им.

Он знал, что «анестезиологи сами». Он знал, что товарищ это его или просто незнакомый абстрактно-конкретный больной, анестезиологи все сделают ровно настолько, насколько они умеют. И он ничем не может помочь им.

Но разве есть доводы разума, когда лежит на этом столе твой товарищ!

— Нет, Борис, никогда не клади к себе в больницу близких своих.

— Папа, а почему кенгуру на двух ногах ходит, а в людей не превратилась?

— А потому, что они не ходят, а прыгают, поэтому у них времени нет подумать. Ничего не могут решить: только задумаются — прыг, прыг... Все время их что-то заставляет прыгать. — Виктор Ильич засмеялся и сказал: — Пойдем лучше к жирафам, у них передние ноги в два раза длиннее задних, а шея длиной с нас двоих.

— Я знаю, видел.

— Ты слишком много знаешь, Ленька. Если ты такой знающий, скажи мне: вот научились склероз лечить, пусть пока только временно вырезать, научатся рак лечить, всё научимся лечить — отчего же люди будут умирать, а?

— Ни от чего.

— Думаешь, так? Прыг, прыг... Я с тобой тоже сейчас прыгать могу.

1974 г.

«УКРАЛ»

Что сокращает человеку жизнь? Отчего наступает преждевременная смерть? От спешки и нервотрепки.

А что продлевает человеку жизнь? Радость, удовольствие, моральное удовлетворение. А вовсе не покой.

Казалось бы, все сделано, чтобы человек не спешил. Сколько часов сэкономлено! Вместо лошадей поезда, машины, самолеты и даже ракеты. Сколько часов появилось дополнительно! А человек спешит, спешит все больше и больше.

А я иду на работу медленно — жизнь себе сохраняю.

Как-то так получилось, я давно не оперировал. Стало  скучно. Стал скучным. Стал уставать. Операция меня подстегивает.

Иду медленно — не спешу. Сегодня сильный туман. Кажется, что иду долго и идти еще далеко. В туман всегда идти далеко, как бы близко цель ни была: ее не видно — сплошное глубокое, бездонное молоко. Тогда нечего и торопиться. Но главное — я давно не оперировал. Меня давно пора уже подстегнуть операцией.

Вот и больница.

— Наконец-то! Кто-то появился! Хорошо, что вы пришли раньше.

 — А что?

— У дежурных тяжелая больная, все заняты на операции...

— И что?

— Привезли еще одну тяжелую. Я уж хотела вызывать кого-нибудь из операционной. Посмотрите, пожалуйста.

— Где больной?

— Это она. Больная. В смотровой.

— Иду. Только халат надену.

 — Нет, она какая-то не такая. Посмотрите сразу. Без халата.

Больная бледная, как туман. Вялая. Глаза закрыты. Я вошел с шумом, а веки не дрогнули.

— Что с вами?

— Живот болит. В двадцать пять минут седьмого заболело. Я даже сознание потеряла на мгновение.

Молодая женщина. Точно время говорит. Наверно, какой-то разрыв в животе. Возможно, беременность внематочная.

Еще два вопроса. Пульс. Давление. Живот осмотрел.

Да, это внематочная.

— Надо срочно оперировать. Слышите?

— Боюсь я.