- Начнешь в среду.

Когда перевозка доставила в тот вечер Пудинга обратно в Роули-Лодж, вся конюшня высыпала приветствовать его. Лицо Этти лучилось от радостных эмоций после всех тревог, и она хлопотала вокруг вернувшегося воина, как заботливая мамаша. Сам жеребец простучал копытами по трапу, спускаясь в манеж, и скромно принял улыбки величиной с дыню и грубоватые замечания вроде: «Ты добился своего, старый греховодник», которыми его осыпали со всех сторон.

- Конечно, не каждому победителю устраивают такой прием. - Я разговаривал с Этти, выйдя из дома узнать, что за шум.

Я приехал домой на полчаса раньше лошади, и все было спокойно: парни закончили вечерний обход конюшен и сидели в общежитии за чаем.

- Первый победитель в сезоне, - сказала Этти, сияя глазами и всеми морщинками на славном открытом лице. - Мы и не ожидали… ну, то есть… без мистера Гриффона и все такое…

- Я говорил вам, надо больше верить в себя, Этти.

- Ребята хвастались без конца, - сказала она, уклоняясь от комплимента. - Все смотрели по телевизору. Они так шумели в общежитии, что их, наверное, было слышно в «Форбери».

Конюхи принарядились к вечерней субботней вылазке. Убедившись, что Пудинг в целости и сохранности отдыхает в своем деннике, они смеющейся веселой толпой отправились в путь, чтобы сделать набег на запасы «Золотого Льва», и, только увидев их бурную реакцию, я осознал, в каком подавленным настроении они находились в последние дни. В конце концов, они ведь тоже читали газеты, подумал я. И привыкли верить моему отцу больше, чем собственным глазам.

- Мистер Гриффон будет так доволен, - с искренней, простодушной уверенностью сказала Этти.

Но мистер Гриффон, как я и предвидел, не был доволен.

Я поехал к нему на следующий день и обнаружил несколько воскресных газет в корзине для бумаг. Он настороженно приветствовал меня с каменным выражением лица, на котором было ясно написано, чтобы я не смел выражать радость и гордиться победой.

Ему незачем было волноваться. Ничто так не портит будущих отношений на любом уровне, как кураж перед потерпевшим поражение. И если в других областях мои знания можно было подвергнуть сомнению, то я, по крайней мере, прекрасно знал, как вести переговоры. Я поздравил его с победой.

Он не сразу нашелся, как ответить, но обрадовался, что избавило его от необходимости признать, каким дураком он себя сумел выставить.

- Томми Хойлейк блестяще провел скачку, - заявил он, игнорируя тот факт, что давал ему прямо противоположные указания.

- Да, - совершенно искренне согласился я и повторил, что все остальные заслуги надо отнести на счет Этти и того распорядка, который она установила, а мы преданно соблюдали.

Напряжение немного спало, но я с легкой тревогой обнаружил, что по контрасту с отцом восхищаюсь Алессандро, у которого хватило мужества извиниться за свои ошибки. До того момента я считал, что нравственное мужество - категория, совершенно чуждая Алессандро.

Со времени моего последнего посещения отцовская палата приняла вид офиса. Положенный по больничному регламенту прикроватный столик был заменен большим столом на больших колесных роликах. На столе стоял телефон, по которому отец портил людям жизнь, лежала кипа календарей скачек, экземпляры «Спортивной жизни», формы заявок на скачки, книга «Лошади на тренировке», карточки на лошадей за три предыдущих года, а из-под них виднелись отчеты Этти, написанные знакомым школьным почерком.

- Что, нет машинистки? - спросил я легкомысленно, и он сказал упрямо, что договорился с местной девушкой: она будет приходить и печатать под его диктовку на следующей неделе.

- Прекрасно! - воскликнул я с воодушевлением, но он не принял моего дружественного тона.

Он усматривал в победе на приз Линкольна серьезную угрозу своему авторитету, и его манеры ясно говорили, что он не допустит, чтобы этот авторитет перешел ко мне или хотя бы к Этти, и примет все меры против этого.