— Тогда я могу предположить: вы уверены, что я не одобрю этого знакомства.

— Думаю, что да, и даже скорее всего, но вас это не касается. — Она лукаво взглянула на Фанни и добавила: — Мне это знакомство кажется очень приятным.

— А леди Спенборо?

— У Фанни такие высокие понятия! Но, кроме того, она ведь моя мачеха и чувствует обязанность самым строжайшим образом надзирать за моим поведением!

— Серена, прекрати!

— И я ей не завидую. Я не доставлю вам удовольствия и не стану просить раскрыть вашу тайну, но я желал бы, чтобы вы все же думали, во что можете ввязаться.

— Обещаю вам. На самом деле это вовсе не тайна, а просто маленький секрет, и хотя я и чувствую, что могу спокойно рассказать вам его, мне думается, что лучше пока этого не делать.

Маркиз, нахмурившись, посмотрел на нее, но ничего не сказал. Она начала говорить о чем-то другом, и об этом больше никто не упоминал, пока Ротерхэм не собрался уходить. Серена вышла из комнаты, чтобы принести письмо, которое хотела попросить отправить Иво. Маркиз отрывисто проговорил:

— Не позволяйте ей впутаться в очередную историю. Я знаю, вы не сможете помешать ей, я слишком хорошо знаком с ее бешеным характером.

— Уверяю вас, вы ошибаетесь, — ответила Фанни.

Вид у него был скептический, но возвращение Серены с письмом в руке помешало сказать что-нибудь еще.

— Вот оно, — сказала та, кладя послание на письменный стол и открывая чернильницу. — Кузина Флоренс будет очень рада, если вы сэкономите для нее по крайней мере шесть пенсов.

Иво взял перо, которое она протягивала ему, и обмакнул его в чернила.

— Увезти письмо в Лондон и опустить его там?

— Пожалуйста! Хотя мне бы очень хотелось, чтобы вы еще задержались в Бате.

— Зачем? Чтобы узнать, с кем вы тут водите дружбу? — спросил он, каракулями выводя свое имя в углу конверта.

Она расхохоталась.

— Нет. Просто для того, чтобы кататься, со мной верхом! Ведь вы никогда не умничаете и не надоедаете советами о том, что эта изгородь слишком высока для меня, и не упрашиваете быть поосторожнее.

— Когда вы в седле, мне всегда кажется, что вполне способны сами о себе позаботиться.

— Вот это действительно комплимент!

Он улыбнулся.

— Я никогда не отрицал, что вы отличная наездница, Серена. Мне бы очень хотелось иметь возможность остаться, но я не могу. Впереди меня ожидает этот проклятый бал!

— Какой еще бал?

— О, разве я вам не рассказывал? Меня умолили предоставить Ротерхэм-хаус Корделии Монкслей, чтобы она могла представить свету одну из своих дочерей — Сару, или Сьюзан, или как там зовут эту девушку? — с возможно большей помпой. Я сомневался, следует ли мне это делать, но когда и Августа включилась в этот жалобный хор и присоединилась к плаксивым мольбам Корделии, меня совсем загнали в угол, и я готов дать хоть дюжину балов, только чтобы заставить их замолчать.

— Бог мой! Клянусь честью, это невероятно мило с вашей стороны, Иво! — сказала пораженная Серена.

— Да, мне тоже так кажется! — ответил он.

Когда Ротерхэм удалился, Фанни сказала, что никак не могла ожидать от него такой доброты к своим несчастным подопечным, а Серена добавила:

— Конечно, я никогда не думала, что он даст бал ради Сьюзан, но я подозревала, что он делает намного больше, чем рассказывает нам.

— А мне и в голову ничего такого не приходило! Откуда только у тебя взялись такие мысли?

— Ну, у меня это мелькнуло в голове, когда миссис Монкслей начала жаловаться, будто Иво настоял, чтобы она отправила мальчиков в Итон только потому, что там получил образование их отец.