– Нет, не еврей. Он немец.

– Он еврей из Германии. Ну, не важно. Евреев нацисты тоже не любят.

– Они убивают их? – Элизабет была потрясена, когда ее мать в ответ кивнула. – За что?

– Это трудно объяснить. Нацисты очень плохие люди, Элизабет. Немцы, захватившие Париж, были нацистами. Поэтому папа и хотел, чтобы мы уехали, потому что здесь мы в безопасности. – Лиана и раньше объясняла это дочерям, но они никогда ее по‑настоящему не понимали, пока дело не коснулось их самих, пока их не вымазали красной краской и не нарисовали на спинах свастики. Теперь дети сами стали частью войны. Но у Элизабет появилась новая тревога.

– Они убьют папу? – Лиана никогда не видела у нее таких испуганных глаз, ей хотелось заверить девочек, что этого не произойдет, но имела ли она на это право? Она только крепко зажмурила глаза и покачала головой.

– Папа не даст им убить себя.

Лиане оставалось только молиться, чтобы это оказалось правдой, чтобы Арман продолжал обманывать нацистов столько, сколько потребуется. Но, казалось, Мари‑Анж понимает все лучше, чем Элизабет, – она продолжала сидеть на кровати в состоянии шока, так и не притронувшись к обеду, и слезы медленно струились по ее щекам.

– Я никогда не вернусь в школу… Никогда! Я ненавижу их.

Лиана не знала, что ответить. Не могут же девочки перестать ходить в школу на все время войны, но и допустить повторения подобного она не могла.

– В понедельник я поговорю с директрисой.

– Все равно. Я не пойду туда.

Девочек глубоко оскорбили, и Лиану вдруг тоже охватила ненависть к тем, кто обидел ее детей.

– А мне придется пойти, мама? – Глаза Элизабет округлились от ужаса.

Обе они разрывали сердце Лианы, каждая по‑своему, каждая раненная непонятно за что до глубины души. Как Лиана могла объяснить детям, что их отец вовсе не нацист, не подручный Петена, как думали все, а, напротив, борется с нацистами? Когда‑нибудь, когда война закончится и не надо будет все скрывать, она сможет объяснить им это. Но какой в этом будет смысл? Им надо знать это сейчас, а сейчас Лиана не могла им ничего сказать.

– Я должна пойти, да? – Элизабет смотрела на нее с мольбой.

– Не знаю, посмотрим.

Все выходные Лиана не отходила от детей. Все трое были подавлены и почти не разговаривали. Они долго гуляли по скверу, потом Лиана повела девочек в зоопарк, но настроение их не улучшалось. Девочек словно переломили, и Лиана так и заявила в понедельник директрисе. Девочки остались дома, а Лиана пришла в школу еще до девяти часов, и когда директриса, миссис Смит, подошла к своему кабинету, мама сестер де Вильер уже ждала ее. Она рассказала о том. в каком виде девочки накануне вернулись домой, описала, какую это причинило им травму, и с горестным выражением лица посмотрела на директрису.

– Как вы могли допустить, чтобы произошло такое?

– Но я же не имела ни малейшего представления… – Директриса тут же заняла оборонительную позицию.

– Это произошло здесь, в школе. Мари‑Анж сказала, что на нее напали семь девочек из ее же класса, и точно так же обошлись с ее младшей сестрой. Они взяли ножницы, краску и заперли их в классе. Это все равно что издевательства в гетто, даже хуже. Дети наказывают друг друга за то, чего сами не понимают, что не имеет к ним никакого отношения, и все это из‑за сплетен, которые распускают их родители.

– Надеюсь, вы не считаете, что мы можем и это контролировать? – чопорно осведомилась директриса.

– Я считаю, что вы должны защищать моих дочерей, – повысила голос Лиана.

– Со стороны может показаться, что ваши дети стали жертвами жестокости одноклассниц, миссис де Вильер, но факт заключается в том, что они страдают из‑за вашего мужа.