Тут же все иное, начиная с самой крови, точнее ее запекшихся то тут, то там застарелых, гнилых ошметок. А если добавить, что вся она замешена на страданиях, на адской боли, щедро приправлена дикими криками, то да¬льше можно и не продолжать.

Человека, подвешенного на огромной дубовой пере¬кладине за руки, связанные сзади, я поначалу не признал. А как тут опознаешь, когда волосы спутались от пота и ви¬сят осклизлыми лохмотьями, закрывая лицо аж до самого носа. Борода, правда, показалась знакомой сразу. По ней я и припомнил Посвиста. Сволочь он, конечно, пакост¬ная, но такого я и ему не пожелал бы.

Подьячий повелительно ткнул пальцем в бывшего гла¬варя, и дюжий помощник тут же метнулся к деревянной бадейке, черпанул из нее кожаным ведерком и сноровисто окатил Посвиста. Бандюга очнулся и уставился на меня мутными, мало что понимающими глазами.

–  Признаешь купчишку заморского, кой золотыми яблочками пред твоей шатией братией похвалялся, ай как? – ласково осведомился Митрофан Евсеич.

Некоторое время Посвист тупо вглядывался в меня и наконец вяло кивнул головой, после чего снова закрыл глаза.

–  Нешто это ответ? – разочарованно вздохнул подья¬чий, выставил перед палачом два пальца и сделал ими не¬сколько выразительных движений, будто резал что то не¬видимыми ножницами.

Палач кивнул и двинулся в сторону ниши, напоминаю¬щей камин. Вытащив из самой середины весело рдеющих углей малиновый прут, он легонько провел им по оголен¬ному боку бандита. Послышался треск, заглушаемый ис¬тошными воплями Посвиста, и до меня вскоре донесся удушливо тошнотворный запах паленого человеческого мяса.

– Так ты признал али как? – равнодушно спросил по¬дьячий.

– Признал, признал! – истошно заорал бывший бар¬малей.

– То то,– довольно кивнул Митрофан Евсеич и, по¬вернувшись ко мне, развел руками: – Признали, выходит, тебя, мил человек. Ай ай ай,– сокрушенно вздохнул он.

Тоже мне новость сообщил. Можно подумать, будто я отпирался. Скажи уж, хотел показать, что меня ждет. Так сказать, демонстрация услужливым продавцом агрегата в действии перед его продажей возможному покупателю. Вот только просчитался ты, дядя. Заковыристый тебе се¬годня покупатель подвернулся, и на твой «обогреватель» ему тьфу, да и только.

– Вот видишь, Митрофан Евсеич, признал меня По¬свист,– бодро подхватил я с радостной улыбкой на лице,– Выходит, подлинные речи я тебе сказывал и всю правду, какая есть, выложил, не утаив.

Подьячий опешил. Дошло до дурака, что он и впрямь ничего этим признанием не добился. Косой взгляд глубо¬ко утопленных глаз из под низко нависающих густых бро¬вей тоже не дал ему повода для оптимизма – подследст¬венный оставался жизнерадостным, как жеребенок на ве¬сеннем лугу. А то, что творится у меня на душе, тебе, старый хрыч, все равно вовек не прочитать, вот! Но нашелся дядя, оставил таки за собой последнее слово.

– До подлинных речей мы еще не дошли,– скучнова¬то вздохнул он,– И правда у людишек тоже разная. Я, мил человек, стар уже, потому одной лишь подноготной и верю, да и то не до конца. Разный народишко попадается. Иной раз вон как тот,– небрежно кивнул он на Посвис¬та,– Уж мы ему все удовольствия. И дите давали, чтоб не заскучал,– он кивнул на небольшое бревно, подвешенное к ногам разбойника,– и понянчиться с ним не возбраня¬ли, и в прочем никакого отказу он у нас не ведал, ан благо¬дарности ни на единую деньгу. Бормочет себе чтой то не¬суразное, поклеп на людей возводит, а об своих грехах – молчок, будто их и вовсе не было.