|
Хорошо, что Мостовик не расщедрился на покупку новых книг, как это водилось повсюду, ибо тогда совсем была бы беда - замучил бы Стрижак мостищан, у которых было для употребления и свое письмо, но оно было простым и целесообразным, записи велись на деревянных досках из рода в род, записи простые, экономные, существенные, без пустой болтовни, без многословия, без суесловия, столь милых сердцу Стрижака и, наверное, всем тем писцам книжным, портившим телячью кожу невесть чем. Человек бы просто себе сказал: "Медведь". Стрижак объяснит: "Один зверь, рекомый аркуда, которого называют "медведь". Человек пожалуется: "Кашель". Стрижак объяснит: "Имел недуг лют зело того удручающ, по словенским слогам глаголемый кашлица". Человек, увидев монаха из Киева, ухватится тотчас же за какую-нибудь там застежку и скажет просто: "инок". Не то у Стрижака: "Инок одинокий, сам отъединенный и уединенный, уединяясь один-одинешенек, сам самого лишь бога на помощь призывая, сам самому лишь богу молясь и глаголя". Вот такая морока.
Да и то сказать, что книги слишком дорогая вещь на этом свете, и если возьмешься их покупать, то и мост продашь и последнюю сорочку сбудешь, как тот князь Роман Смоленский, который издержался на книги до нитки, а умер так и похоронить было не в чем, пришлось простым людям складываться по ногате. А люди эти вряд ли и заглядывали хотя бы в одну книгу! За трапезой у Воеводы, успевая выпивать и съедать надлежащее, Стрижак развлекал мрачных собеседников пересказом историй о Николае-чудотворце и всяких других, которых он знал бесчисленное множество. Любил он очень одну историю о Николае-монахе, как плыл по морю и налетела буря и уже думал, что утонет, но помолился монах Николаю-угоднику и увидел: идет чудотворец в белых ризах по морю, как по сухому, и, простерев руку, молвит монаху: "Восстань, брат мой, ничтоже не бойся, не дремли, но иди на свою работу с радостию". После этого Стрижак шел спать не без радости, другие же могли идти на работу, как это повелевал святой Николай: Воевода - в объезд своих владений, Немой - к его стремени, Мытник - на мост, ну а Воеводиха - кто его знает, что должна была делать эта истомившаяся по ласке женщина? И вот она, слушая Стрижака с видимым нежеланием, неожиданно для всех, может быть и для самой себя, в конце одной трапезы внезапно сказала: - Научи меня. Все переглянулись. Никто не мог взять в толк, к кому она обращается. Но ежели разобраться, то кто же мог ее чему-нибудь научить? Воевода? Да он, наверное, выложил уже своей жене все, что должен был выложить из требований своих и повелений. Мытник? Человек только и знает жевать да собирать мостовое, пакуя его в кладовые. Жена Мытника? Куда муж - туда и она. Немой? Смешно и думать! Оставался Стрижак. - Научить? - переспросил он. - Научи, - повторила половчанка почти с отчаянием. - Лепо, лепо, - промолвил Мостовик, - научи ее. Стрижак вытер губы, откашлялся, изрек торжественно и словно бы отпугивая: - Слезы теплые, плаканья душевные, воздыхания сердечные, бдения всенощные, пения трезвенные, молитвы беспрестанные, стояния неседальные, чтения старательные - вот что такое обучение книжное! И, заметив, что Мытник не слушает, а делает свое, то есть проглатывает огромные куски жареного мяса, загремел: - Не глотай без разжевывания, чтобы не растолстела твоя плоть еще сильнее и не укоренились мысли в лености! Стрижак был зол не из-за того, что Воеводиха своей прихотью выдумала ему работу. Половчанка коснулась больного места в душе Стрижака. Одно лишь слово, а как много значит оно, вся премудрость и все суесловие всех книг, сложенных вместе, не могут заменить единственного слова "научи". Много-много лет назад обрушилось это слово на голову маленького мальчика. К незначительному пересопницкому князьку заехал досточтимый игумен киевский и после трапезы щедрой заметил среди малышей одного худого костлявого мальчика, с глазами то ли мученика, то ли одержимого. |
