- А моления мосту - грех или нет? - спрашивал Маркерий.

- Отгадай лучше загадку, младенец, - моментально выкручивался Стрижак. - Стоит мост на семь верст, на дубу дуб, на дубу клуб, на клубе цвет, на весь белый свет. Ага, не ведаешь! Великий пост семинедельный и пасха господня, словно белый цвет на весь свет, юный нечестивец!

Не имеет значения, сколько длилось обучение у Стрижака, потому что время в Мостище измерялось не сменой дней и месяцев, даже не временами года, то тяжкими, то более милостивыми для мостищан, - тут все зависело от того, сколько люда пройдет и проедет по мосту, сколько будет собрано мостового, как пополнятся кладовые воеводские и у Мытника. Стрижак имел неограниченное время, он мог выложить своим ученикам все, что знал, все они могли бы объединиться этим знанием в противовес остальным мостищанам, не обладавшим не только высокими знаниями, но не умевшими даже запомнить молитв, даром что Стрижак советовал Мостовику поморить голодом непокорных, а то ведь негоже, что молятся далеко не все, а жрет каждый.

Но слишком долго жили эти люди у моста, чтобы не понять, что каждый на своем месте, каждый должен делать свое дело, и если появился на их голову откуда-то еще и этот наполненный непостижимо запутанными словесами человек, то пускай себе разглагольствует, раз уж хочет он каждый день надоедать им с чудесами святого Николая, который до сих пор молча висел себе в каплице и в гульбище на мосту, пускай надоедает, - видно, так уж суждено им. Те же трое, что сидели каждый день в сенях перед Стрижаком, кажется, тоже не торопились примыкать к нему в высоких знаниях, дети точно так же держались за руки, точно так же постреливала глазами молчаливая половчанка, и казалось, что все они только и ждут того момента, когда у Стрижака пересохнет гортань, чтобы разлететься отсюда, каждому в свой угол. Половчанка пряталась в глубине воеводского дома, малыши бежали куда-то в плавни или в лес, беззаботные, равнодушные к хлопотам взрослых, увлеченные своими настроениями.

Стрижак не очень-то и следил за своими учениками. По собственному опыту он знал, что наука проникает в человека незаметно, собирается в нем, как вода в губке, наполняет его, подобно тому как ветер наполняет парус.

Малыши еще просто не ведали о том, что в людях что-то можно и нужно выслеживать. И впрямь, зачем все это делать? Ведь достаточно того, что рядом с тобой твой товарищ, что ты держишь его за руку, а он держит тебя, что тебе радостно видеть его каждый день рядом с собой, а ему тоже радостно, когда кажется, что и говорите вы одинаковыми словами, и смеетесь тем же самым смехом, даже дышите словно бы совместно.

Наверное, и у половчанки сначала не было никаких намерений - ни добрых, ни злых, отчужденность ее объяснялась глубоким несчастьем молодой женщины, однако человеку присуще не смиряться с безвыходностью. Он начинает искать путей из неволи телесной, а в особенности же из неволи чувства, - вот почему в Воеводихе проснулась бывшая Лала, странным и, сказать бы, зловещим образом соединилась с выдуманной мостищанами Вудзиганкой, сочетание же такое не предвещало добра никому.

Половчанка не просто посверкивала своими глазищами - она всматривалась, она выискивала, она вышаривала, она выжидала. Чего? Она и сама еще не знала.

Иногда, чтобы развеять собственную скуку, Стрижак рассказывал им даже сказки. Немного их знал, это были, главным образом, сказки про царя Траяна.

Как Траян еженощно ездил к возлюбленной. Был у нее, пока конь съедал овес, засыпанный в сумку, и пока начинали петь петухи. И вот однажды брат любовницы Траяна насыпал коню вместо овса песок в сумку, а у петухов повыдергивал языки. Спохватился Траян, да поздно. Вскочил на коня, помчался. Уже всходило солнце. Траян спрятался в копну сена. Пришли коровы - разворошили копну. Растопило солнце Траяна. Вот так и любая скрытность становится явью, освещенная узнаванием.

А в другой сказке про Траяна говорилось о том, что у него были козлиные уши.