Поначалу все чувствовали какое-то отчуждение. Стрижак прятался за свои словеса и истории о Николае-чудотворце, которыми украшал тоску заучивания буквиц. Дети приходили держась за руки, садились рядом, старались не выпускать рук в течение всего сидения в воеводских сенях, куда вслед за ними всегда незаметно, как-то таинственно входила Воеводиха, молча садилась в сторонке, внимательно слушала и пугливо поводила своими огромными глазищами.

Когда ей надоедало, она точно так же молча вставала и исчезала. Тогда Стрижак махал рукой Светляне и Маркерию - идите прочь, а сам шел искать кого-нибудь, кто мог бы смочить ему влагой пересохшие губы, язык и гортань.

Чаще всего это был Шморгайлик, который яростно завидовал Стрижаку, ревновал его теперь уже и не к Воеводе или его жене, а к воеводским сеням, где происходили каждодневные трапезы и где укоренился незадачливый попище со своими обучениями. Стрижак упрямо называл Шморгайлика "мракоумным земнородцем", а тот выдумал для него довольно едкое словцо "кормогузец", хотя Стрижак и не раскармливался на воеводских харчах, все сквозь него пролетало без пользы, жрал и лакал, словно в утлый мех вливал.

Но вражда между этими двумя не могла считаться существенной, потому что касалась только их самих и не выплескивалась наружу, поскольку оба они слишком хорошо понимали, что связаны одной и той же веревочкой и откусывать должны от одного и того же калача, только один явно, а другой тайно.

Даже мост, при всей его важности и значительности для судеб всех мостищан, отодвинулся до поры до времени в ряд вещей незначительных, потому что все начиналось, завязывалось, рождалось в воеводских сенях под бормотание и разглагольствования Стрижака, нудные до предела, безнадежно надоедливые, раздражающе поучительные и всегда неизменно беспорядочные и непоследовательные.

Конечно, Стрижак не мог обойтись без пересказывания чудес святого Николая, то новых, то повторяемых без конца. Вот Дмитрий из Константинаграда поплыл в Анфирант, где поднялась буря на море, опрокинула кораблец, начал тонуть Дмитрий и не успел ничего и крикнуть, кроме: "Святой Николай, помоги мне", а уже и пошел на дно. А тут обрелся святой Николай, взял Дмитрия за руку, вывел из моря, да и посадил в его собственном хлеву. А тот, думая, что он до сих пор на дне моря, беспрестанно вопиял: "Святой Николай, помоги мне!" Соседи удивились, что Дмитрий так быстро возвратился, и решили пойти посмотреть на него. Взяли свечи, пошли и увидели запертый хлев, из которого слышалось одно и то же: "Святой Николай, помоги мне!" Разбили они замки, чтобы взглянуть, кто там, и не узнали Дмитрия, потому что текла у него с головы и портов соленая морская вода, будто река. Подойдя к нему, узнали и заговорили с Дмитрием, и он словно очнулся ото сна и спросил у них, где он и кто они.

Вот какая сила у святого Николая, и что человек супротив него, слабый и никчемный?

- А вот отец Светляны еще сильнее, - сказал Маркерий.

Половчанка могла бы добавить к этому о степных конях, которые спасали воинов из опасностей, возможно, чаще, чем Николай на водах, но не считала нужным вмешиваться в разговор, да и Стрижак редко когда давал возможность кому-либо произносить слова, двух чужих слов ему было достаточно, чтобы уцепиться за них для новых поучений, пророчеств, осуждения грехов людских, среди которых следует назвать ложь, перебранки, возвеличение, гордыню, немилосердие, братоненавистничество, зависть, злобу, обиду, гнев, возвышение, лицемерие, непокорность, непослушание, мздоимство, хулу, осуждение, пьянство, обжорство, прелюбодеяние, воровство, насилие, нарушение божьих заповедей, разбой, чародейство, идолопоклонничество, моления колодезные и речные, песни бесовские, пляски, бубны, сопелки, игры неподобные, русалочьи.

- А моления мосту - грех или нет? - спрашивал Маркерий.

- Отгадай лучше загадку, младенец, - моментально выкручивался Стрижак.