Время поторапливает, чтобы мы перешли к самым важным событиям, однако пройти мимо половчанки никак невозможно, как невозможно пройти мимо Стрижака и его обучения. А что такое обучение, кстати сказать? Кто знает, что пробудилось бы в душах Светляны и Маркерия от забот Стрижака об их уме, можно лишь с уверенностью сказать, что детская чистота их душ не потускнела, того, что творилось в черной душе Воеводихи, они не умели заметить или разгадать, что же касается Стрижака, то внешнее сближение между тремя его учениками он расценил как следствие своих стараний и, быть может, именно тогда вознамерился найти в Мостище применение своей науке, избрав для этого, конечно, не Воеводиху, слишком высоко поставленную над всем, и не Светляну, слишком маленькую и изнеженную, а Маркерия, доброго юношу, мужа, мостищанина, быть может, значительного, а то и выдающегося.

В сущности говоря, Стрижак более всего обуреваем был чувством мести. Обрадованный на первых порах легко найденным убежищем, харчами и влагой, безделием и выгодностью своего положения, он вскоре заметил непрочность и даже унизительность этого своего положения. То, что Воевода не заботился, чтобы возвратить ему сан священника, Стрижака нимало не беспокоило. Он сам выдумал для себя одежду более пышную, чем даже у иереев, словами забавлялся вдоволь, не ведая ограничений церковных служб, из всех святых сосредоточился на одном лишь Николае-чудотворце, что облегчало его положение и спасало от нареканий со стороны мостищан за чрезмерное обременение их памяти, каждый день обедал у Воеводы, еще и благословляя трапезу, - казалось бы, имел все права. Однако получалось так, что не имеет он прав даже в сравнении с самым последним мостищанским слугой. Взять к примеру такое: для него не выделили верхового коня, даже словно бы запретили садиться верхом. Если нужно куда ехать - садись в телегу. Так велел Воевода. Стрижака не пустили жить в усадьбе воеводской. Его дом стоял на юру между воеводским холмом и Мостищем, одной ногой отступил от Мостища, другой - приблизился к Воеводе, да так и остался на распутье - ни сюда ни туда. Когда же он пожаловался, что на него могут напасть разбойники, Воевода отрезал:

Нападут - обороняйся.

- А чем?

- Языком.

Стрижак вытаращился на Воеводу. Как же так? Взял для служения ему языком, словом, а теперь потешается? Сегодня говорит обороняться словом, а завтра скажет, чтобы и одевался в слово и насыщался языком собственным? Или, может, Мостовик думает, что не найдется надлежащих слов, чтобы ответить на его грубость? Так пусть послушает, чтобы в ушах у него зазвенело!

- Исайя глаголет: "Господь дал мне язык для обучения", - загремел Стрижак, словно бы даже наступая на Воеводу. - Соломон же речет: "Язык мудрых подает вести, а уста безумных мелют лишь глупости". В Псалтыри сказано, что слово - провозвестницы великая сила. Апостол же Павел поучает: "Слово ваше да будет ласковым, приправленным солью, чтобы вы знали, как должны каждому отвечать".

- Лепо, лепо, - сказал Воевода, уловив, видно, суть лишь в последнем или же просто отмахнувшись своим любимым словечком от разглагольствований Стрижака.

Так вот, из желания отомстить Воеводе, донять его хотя бы в мелочи, Стрижак надумал поставить обученного им Маркерия на мосту, дать ему доску и писало, и чтобы записывал он всех, кто идет и едет через мост ежедневно. Зачем нужно было это делать, принесет ли это какую-нибудь пользу, никто не мог сказать, не мог бы сказать и сам Стрижак, да у него и не спрашивали, таким новым и загадочным было выдуманное им дело. Воевода согласился легко и без лишних расспросов, ограничившись своим "лепо, лепо", так, словно только и делал, что ставил писцов на мосту; кроме того, он сразу смекнул, что загадочность его станет еще больше благодаря определению на мост отрока с доской и писалом в руках. Мытник перепугался, справедливо рассудив, что записывание - это учет и слежка за его действиями, чего здесь еще отродясь не было заведено.