В голове будто ветер прошелестел, и губы шепнули:

– Дима. Дмитрий.

– Вот видишь, – улыбнулся старик. – Побудь сегодня собой, Дима. Побудь ребёнком, которому сломали жизнь.

* * *

Странная это была ночь. Я будто смотрел на себя со стороны, и от увиденного то разбирала злость, то хотелось плакать.

Старик привёл меня в свой дом – избушку посреди леса. Затопил печь, нагрел воды. Он действовал как-то неспешно, даже нарочито медленно, но всё в итоге делалось незаметно, словно само собой.

Я помылся, выстирал одежду и повесил её сушиться на ветках деревьев. Старик – он так и не назвал мне своего имени – выдал мне взамен поношенные штаны и рубаху. Когда я вернулся в избу, он сидел за столом и медленно чистил картошку, снимая с неё тоненькую кожуру. Я, не дожидаясь приглашения, сел напротив, взял почерневший от старости нож и принялся помогать.

– Кто вы? – спросил я.

– А кто ты? – ответил старик. – Маг Огня, которого следует уничтожить, потому что клан Огня под запретом? Маг Огня, которого стоит пожалеть, потому что его клан вероломно уничтожен? Жалкий неумеха из мира, который может себе позволить жалких неумех? Отважный герой, который не бросит в беде даже чужого ему человека? Брат своей сестры? Друг её убийцы? Кто ты, Дима? Расскажи мне, если тебе хватит ночи. И быть может, мы придумаем, как всё это назвать одним словом. Только вряд ли это слово будет «Дима».

Ножик задрожал у меня в руке, и я отложил его от греха подальше.

– Я ничтожество. Талли была права. Я как кусок пластилина: из меня любой может вылепить, что ему заблагорассудится.

– Не знаю, что такое пластилин, – отозвался старик. – Но пускай будет глина. Из неё тоже можно вылепить всё что угодно. Но рано или поздно её обжигают, и форма больше не меняется.

– Но обожжёт опять кто-то, а не я! – возразил я.

– Конечно, – хитро улыбнулся старик. – Если ты сам в огонь не прыгнешь.

И я вспомнил, как бросился в охваченную пламенем квартиру. Что меня туда потянуло? Разум? Воля? Или сила Огня? А есть ли разница, если всё это теперь – я?

– Ты ведь знал, что вселенная сама всё устроит, если только подождать, – медленно говорил старик. – Так и есть. Твоя глупость – мудрость. Большинству из нас приходится просто ждать большую часть жизни, пока не представится шанс шагнуть в огонь и обрести форму. Лишь немногие сами зажигают костры. А теперь, когда Огонь заточён, их и вовсе почти не осталось.

– Так что же, смерть моей сестры – это хорошо? – У меня начал дрожать голос, и на глаза навернулись слёзы.

– Нет никаких сестёр. – Сухая морщинистая ладонь старика опустилась на мои сжатые кулаки. – Есть только ты. Весь мир – ты. Он существует таким, как ты его видишь, лишь до тех пор, пока ты его таким видишь. В твоём мире была сестра, а потом её не стало. Ты начал видеть другой мир. И чем старательнее ты в него вглядываешься, тем больше он будет тебя пугать.

– Так что же, совсем не вглядываться?

– Наверное, так будет лучше. Позволь стихии нести тебя. Просто знай, что когда будет нужно, ты сможешь обратиться в скалу. Или в факел.

– А иначе…

Я замолчал, вспомнив, как твёрдая земля подо мной превратилась в топь.

– Сестра была моей слабостью, – прошептал я. – Моим детством. Мелаирим и Талли убили моё прошлое.

– И подарили будущее, – добавил старик, возвращаясь к картошке.