Неожиданно яркое солнце плеснулось мне в глаза с небывалой для. осени щедростью. Я сморщила нос и подумала о том, что жизнь все-таки очень хороша. В голове моей в тот момент бродили самые разнокалиберные мысли: от суперглобальных — о праве человека на месть, до сугубо прикладных — с каким интервалом ходит электричка до Логинова. Еще во всех красках вспоминалось вчерашнее Лехино предательство, и от этого почему-то делалось тоскливо.

«Ты всегда по большому счету была одна, и теперь — одна, — размышляла я, проезжая в маршрутке мимо многоэтажек Жулебина. — Сама за себя отвечаешь и только на себя можешь рассчитывать… Ну присутствовал когда-то в твоей жизни Пашков. А что Пашков? Поставил тебя перед фактом своей измены и предложил, как женщине „умной и сильной“, самой что-нибудь придумать… Нет, если ты никому не нужна, то и тебе никто не нужен. Заканчивай с этой историей и больше уже никогда не смей портить себе жизнь из-за мужиков. Плевать на них надо с высокой колокольни».

Однако чем ближе я подъезжала к пункту назначения, тем менее отвлеченными и философски-спокойными делались мои мысли. Когда же подошвы моих теплых ботинок коснулись бетонной платформы на станции Логиново, то я и вовсе почувствовала мучительное желание запрыгнуть обратно в электричку и умчаться куда угодно, только бы подальше отсюда! Но двери за моей спиной со стуком захлопнулись, народ потянулся к утоптанной узкой тропинке. И мне не оставалось ничего иного, как последовать за аборигенами.

Дачные коттеджи стояли вдали сплошной серо-оранжевой стеной. Некоторые были сделаны из камня или бетонных блоков, некоторые — из кирпича. Особыми архитектурными изысками дома не отличались: все те же террасы, мансарды, остроугольные крыши, непременные круглые застекленные окошечки и кое-где лестницы с широкими перилами.

Номер дома Москвина я помнила как «Отче наш» и истово надеялась, что к этому часу Антон Антонович уже будет на месте. Каждая дополнительная минута ожидания грозила обернуться тяжелой шизофренией, возникшей на почве заячьей трусости и дурацкого желания что-то доказать окружающим и себе самой. Однако судьбе было угодно лишний раз щелкнуть меня по носу: калитка оказалась открытой, но на стук в дверь никто не отвечал. Наручные часики показывали половину третьего, а в доме было темно и тихо, как в антресолях старого шкафа…

«Раз сказал: в четыре — значит, приедет к четырем», — догадался Штирлиц", — тоскливо подумала я и пошла в разведывательный рейд вокруг дома.

Нельзя сказать, чтобы коттедж Антона Антоновича сильно отличался от соседних домов. Двухэтажный, серо-белый, с большими прямоугольными окнами, он был окружен жидким, полысевшим к осени кустарником. Ничего особенно зловещего в пейзаже не наблюдалось, но тем не менее коленки мои отчего-то все больше и больше слабели.

Лаз в подвал… Что там? Может быть, огромный холодильник для складирования трупов? Наглухо зашторенное окно… Темная комната с неясным силуэтом человека, притаившегося в углу? Новенькая лопата с тяжелым черенком, прислоненная к шершавой стене… Да-а, такой если шарахнуть по голове, то мозги полетят до самой платформы Логиново…

Что я ему скажу, когда он попросит показать наброски пьесы? «Лучше давайте я вкратце обрисую фабулу»? «Некий театральный режиссер решает подзаработать денег и для этого продает свою пьесу именитому драматургу, разучившемуся писать…» Его глаза темнеют, ноздри начинают нервно вздрагивать.

Или наоборот? Он улыбается подчеркнуто вежливо и кивает седовласой головой:

«Продолжайте, продолжайте! Я вас внимательнейшим образом слушаю!» И что дальше?

Прочувственно распрощаться и уйти, каждой клеточкой спинного мозга ожидая удара лопатой по голове?

Я как раз в красках и подробностях представляла себе этот самый удар: холодную сталь, припорошенную снежком и крошащую череп, брызги крови, резвыми пташками разлетающиеся во все стороны, — когда вдруг увидела его… Антон Антонович Москвин, собственной персоной, неспешно шагал по тропинке к даче.