Моя дерзкая отвага вместе со способностью соображать мгновенно куда-то подевалась. На минуту показалось даже, что смерзшаяся земля, как водяной матрас, уходит из-под ног. Задыхаясь от ужаса, я спряталась за выступ стены и прижалась щекой к ее холодной шершавой поверхности. «А может, правда повосхищаться его творчеством и рассказать идею какой-нибудь дурацкой пьесы? — промелькнуло в голове. — Есть же в запасе „Царевна-лягушка“, в конце концов»…

Господи!.. Мамочки!.. Что же делать?!

Он прошел еще несколько метров, обогнул лежащую на тропинке корягу.

Расстояние между нами неумолимо сокращалось, теперь от калитки Москвина отделял всего с десяток шагов. И тут откуда-то слева появился Леха! Я даже подумала, что у меня зрительные галлюцинации, и часто-часто заморгала глазами, пытаясь прогнать нелепое видение. Но это была не галлюцинация, а самый настоящий, живой Митрошкин, улыбающийся светло и зубасто, как дипломат на приеме, и одетый почти в такое же, как у Москвина, драповое пальто.

Они сходились, как два представителя дружественных стран, а я все плотнее вжималась в стену.

«Чуйства» переполняли меня, словно истерическую барышню девятнадцатого века. Он все-таки пришел! Он меня не бросил! Леха! Хороший, надежный Леха! Но что он собирается делать и как намеревается объяснить Москвину свое появление?

— Здравствуйте, по поводу меня вам вчера звонил Владимир Макарович Пеев!

— отрекомендовался Митрошкин, чуть не налетев на Москвина, собирающегося войти в калитку. И глаза Антона Антоновича медленно поползли на лоб.

Уж не знаю, что он там подумал по поводу почтенного божьего одуванчика, давшего подобную рекомендацию, но то, что Леха весьма мало походил на воздушное и эфирное создание, было неоспоримым фактом. Столь же незначительно и туманно мой напарничек напоминал повзрослевшую Наташу Ростову. Носатый, ушастый, коротко подстриженный, он стоял перед Москвиным и смотрел на него открытым, искренним взглядом пионера на линейке.

— Так вы и есть тот самый молодой драматург? — не очень уверенно переспросил Москвин, и я с ужасом поняла, что сейчас разражусь истерическим, икающим смехом.

Однако Лехины круглые глаза неожиданно сделались серьезными.

— Не совсем драматург, — проговорил он, ненавязчиво поддерживая Антона Антоновича .под локоть и возобновляя движение к дому. — Мне пришлось пойти на небольшой обман, чтобы добиться этой встречи с вами… Видите ли, я — представитель частной адвокатской конторы, в которую две недели назад обратился Вадим Петрович Бирюков…

Москвин вздрогнул! Абсолютно точно вздрогнул! Я прекрасно видела это из своего временного убежища за выступом стены! Даже щеки его сделались по-стариковски дряблыми, хотя всего пять минут назад он выглядел пожилым добрым молодцем. А Леха тем временем продолжал:

— Наш клиент намеревался подать иск об установлении авторских прав на пьесы «Провинциалка», «Последнее лето» и «Вербное воскресенье». Он утверждал, что данные произведения украдены вами и весь доход присвоен…

— Послушайте, но это же чушь! — Антон Антонович резко остановился и выдернул свой локоть из цепких Лехиных пальчиков. — Не знаю, кто вы и зачем пришли, но говорите вы полнейшую ерунду!.. Если вы, молодой человек, сию же секунду не уберетесь отсюда, я буду вынужден вызвать милицию. Подумать только!

Нет, это же просто смешно сказать…

Леха, однако, не поспешил устыдиться. или хотя бы усомниться в своем праве нагло наезжать на заслуженного и признанного деятеля искусств. Физиономия его оставалась по-прежнему невозмутимой и чем-то неуловимо напоминала морду аквариумного сомика, прижавшегося лбом к стеклу и смотрящего на мир равнодушными, не замутненными мыслью глазками.