— Я долго звонил. Потом стучал… — Антон Антонович говорил тихо и безжизненно. — Потом случайно чуть сильнее толкнул дверь. Она оказалась незаперта. Не надо было входить! Я как чувствовал, что не надо, — но вошел… А он лежал в комнате… Мертвый. Весь в крови… Там был нож и возле раны какая-то окровавленная тряпка… И запах этот…

Мне захотелось потрясение заорать: «Что-о-о!» — но вместо этого из моего горла вырвался какой-то жалкий, невразумительный писк. Леха же взглянул на меня с искренним сочувствием.

— Не место преступления, а проходной двор какой-то! — печально заметил он, и его слова со стопроцентной точностью выразили мои мысли.

Когда шок прошел и способность говорить вернулась ко мне хотя бы частично, я первым делом спросила:

— Антон Антонович, а вы уверены, что тогда он уже был мертв? И сколько, по-вашему, времени прошло с момента смерти?

— Ну вот! Уже Антон Антонович! — Маститый драматург, выглядящий сейчас более чем жалко, попытался усмехнуться. — А как лопатой по спине — так без имени-отчества! Мертв он был. Мертв! А сколько времени прошло, это уж в вашей милиции должны разбираться.

— Мы не из милиции, — уронил Леха, поднимаюсь с пола и отряхивая джинсы.

— Не из милиции?! Но тогда какое же отношение вы имеете…

— По идее, никакого!

— Никакого, — вставила я, окончательно отлепляясь от перил. — Если не считать того, что я, по милости некоторых субъектов, считала Вадима Петровича мертвым еще тогда, когда он был жив…

Спустя три часа мы все еще сидели в гостиной и пили рябиновую настойку из маленьких рюмок с тонюсенькими ножками. Для человека, которого совсем недавно огрели лопатой по спине, Антон Антонович демонстрировал просто чудеса гостеприимства. Он уже немного оклемался, и лицо его приобрело налет прежней вальяжности. Но глаза оставались все такими же затравленными и тревожными.

Больше всего Москвина, понятно, волновал тот факт, что его видела соседка и он, хотя и ужасался вслух варварскими методами Бородина, не мог скрыть радостной надежды на то, что тело никогда не найдут.

— Мне не нужен скандал, — говорил он, поглядывая сквозь тонкое стекло рюмки на огонь, пляшущий в камине. — Мне совершенно не нужен скандал. Видит Бог, я неплохо относился к Вадиму, и мне жаль, что его нет, но… Он, по сути, был одиноким, никому не нужным человеком. Смерть его, конечно, ужасна, но он уже умер — все! Кончено! Совершенно бессмысленно и жестоко было бы портить из-за этого жизнь ни в чем не повинным людям.

— Он как будто предчувствовал, что его тело не найдут и не похоронят, когда готовился ко всей этой мистификации с «Гамлетом», — бормотала я слегка заплетающимся языком — легкий поначалу хмель становился тягучим и липким, точно патока.

— «Его кончина, тайна похорон, где меч и герб костей не осеняли…», — печально подхватил Москвин.

Леха же пил настойку молча, изредка переводя печально-насмешливый взгляд с меня на побитого драматурга.

Вообще, эта история с «Гамлетом», рассказанная мной сбивчиво и не по порядку, произвела на Антона Антоновича едва ли не большее впечатление, чем сама смерть Бирюкова.

— Красиво! — заметил он еще тогда, когда я вкратце обрисовала ситуацию.

— Не очень порядочно, не очень этично, но, черт возьми, красиво!..

Повторите-ка, пожалуйста, еще раз этот момент с Розенкранцем и Гильденстерном!

Приходилось повторять, погрязая при этом в ненужных подробностях и весьма переменчивых чувствах по отношению то ли к Гильденстерну, то ли к Розенкранцу, а проще говоря, к напарничку Лехе, сидящему поодаль и пытающемуся делать вид, будто все это его не касается.