Митрошкин спорить перестал. Антон Антонович засуетился. Тоже поднялся и, шатаясь, побрел вверх по лестнице. Правой рукой он держался за перила, а левой потирал ушибленную спину, заставляя меня содрогаться от ужаса перед содеянным.

Минут через десять сверху донеслось, что комната готова. Леха просунул руки мне под мышки и поволок, как куль, к деревянным ступенькам. Нет! Я, конечно, могла идти и самостоятельно. Но мне почему-то очень приятно было осознавать, что обо мне заботятся, ведут, несут и не дают уснуть, как собачке, на холодном полу…

Хмель потихоньку начал рассеиваться только в тот момент, когда мы оказались вдвоем в комнате, а Москвин вышел, деликатно прикрыв за собою дверь.

— Ой! — тихо сказала я, осторожно переползая к самому краю широкой двуспальной кровати.

— Вот тебе и «ой»! — с неожиданно грустной улыбкой отозвался Леха.

Потом встал, взбил обе подушки и разложил их на максимально возможном расстоянии друг от друга.

— Не бойся, ничего с тобой не случится. — Спина его была напряженной и прямой. — Хочешь — раздевайся, хочешь — так, в джинсах, спи… И смотреть я на тебя не стану, и трогать тебя не буду. — Леш…

— Чего «Леш»?

— Леш, а ты вчера почему сказал, что тебе только свою «бошку» жалко?

Обидеть меня хотел или просто засмущался?

Он сел рядом со мной на край кровати, порылся в кармане и выудил оттуда что-то странное, покрытое мелкими крошками и едва ли не песком:

— Печенюшку хочешь, пьяная женщина?

Я присмотрелась. Печенюшка оказалась овсяной.

— Ненавижу овсяное печенье!

— И мужчин — представителей творческой интеллигенции. А любишь только рябиновую настойку и еще газоэлектросварщиков!

— Не умничай. — Я подтянула колени к подбородку и печально уставилась на стул, стоящий в углу.

Леха неопределенно хмыкнул:

— Ну отчего же не поумничать?. Или я больше соответствовал светлому образу газоэлектросварщика, когда молча проглатывал твои «интеллектуальные» шуточки по поводу «Фуэнте Овихуны»?

— Я же не знала тогда, что ты — тоже актер!

— Теперь узнала. Ладно, давай ложиться спать. Я обернулась через плечо и взглянула в его круглые честные глаза с одним-единственным намерением — гордо и почему-то оскорбление брякнуть:

«Спокойной ночи!» — но вдруг увидела, что уголок его губ нервно подрагивает. А дальше…

Самой себе в принципе можно вдохновенно и убедительно врать, будто я дотронулась до его лица лишь с гуманистической целью успокоить нервный тик.

Если бы только я еще могла самой себе поверить! Но, так или иначе, мои пальцы коснулись его щеки. Он перехватил мою руку у запястья и осторожно, как новорожденного ребенка, поцеловал в ладонь.

— Леха, ты что? — сорвалось с моих губ с невыразимо фальшивым удивлением. После чего я немедленно устыдилась, закрыла лицо руками и отбежала к окну.

Митрошкин посопел за моей спиной, поскрипел пружинами кровати.

«Подойдет — не подойдет? Обнимет — не обнимет?» — бешеным пульсом стучало у меня в висках. Он подошел, обнял меня за плечи, развернул к себе и поцеловал в губы.

А я вдруг ясно-ясно поняла, что мне очень этого хочется: хочется прикосновения его рук и горячего дыхания возле моей ключицы, его нежности и его силы. И пусть все это будет, и не пошел бы господин Пашков к чертовой матери?

Рябиновая настойка сделала свое черное дело. Я не чувствовала ни малейших угрызений совести — ни тогда, когда Леха нес меня к кровати, ни тогда, когда путался в мелких пуговичках моего батника.