— Да! Вы воткнули ему в печень нож и оставили лежать там, возле музыкального центра! — «живописала» я, не желая отказываться от своей блестящей идеи «расколоть» его по методу принца Датского. — На вас было это же пальто, вы пришли около половины четвертого и долго звонили в дверь, прежде чем Бирюков открыл…

Москвин только отрешенно мотал головой и как-то болезненно морщил лоб.

Щеки его дрожали, словно у пожилого, немощного бульдога.

— Валидол! — в конце концов простонал он. — Позвольте мне взять из кармана брюк валидол.

— А когда Бирюкова убивали, валидол, наверное, не требовался?

Антон Антонович вдруг как-то сник, словно устал сопротивляться, поднял на меня бессмысленные, больные глаза и четко произнес:

— Я был в его квартире — да. Но я никого не убивал, хотя вы вряд ли мне поверите…

Нет, отчего же! Мы вполне могли поверить, памятуя о том, что после убийцы в комнату заходил еще . один человек, пытавшийся остановить кровь, хлещущую из раны. Но как-то уж очень не хотелось отказываться от такой замечательной и логичной версии с проданными пьесами и признавать, что я оприходовала лопатой не убийцу, а всего лишь свидетеля, благоразумно смывшегося с места преступления.

— Берите свой валидол! — Леха отступил на пару шагов и зыркнул на меня многозначительно и сурово. — И рассказывайте все четко, по порядку. Надеюсь, вы не станете отрицать, что и «Провинциалка», и «Последнее лето»…

Он не договорил. Антон Антонович положил таблетку под язык, запрокинул голову на спинку кресла и неожиданно расхохотался.

— Нет, не буду! Конечно же не буду! — Из его горла вырывались какие-то странные полувсхлипы-полустоны. — Да! И «Провинциалка», и «Последнее лето» написаны Бирюковым, но если вы, молодые люди, считаете это мотивом для убийства, то глубоко заблуждаетесь! Есть нотариально заверенные договора, согласно которым Вадим Петрович добровольно отказывается от всех прав на данные произведения и получает соответствующее вознаграждение… Это очень широко распространенная практика, и если б за это начали убивать, то, поверьте, ряды творческой интеллигенции изрядно поредели бы! Он добровольно продавал мне свои пьесы, потому что никогда не пробился бы с ними сам. А у меня уже было имя.

И-мя!

— То есть как договора? — пробормотала я, убирая руку с деревянных перил.

— А так! Очень просто! На те же прилавки с детективами посмотрите: фамилия одна, а романов — сто! Есть имя, которое пользуется спросом и которое покупается. Таков закон и ничего тут не попишешь! Но между прочим славу свою я заработал себе сам, своим умом и талантом, и только потом уже время от времени стал пользоваться услугами господ типа Бирюкова! И главное, это — не тайна!

Поверьте мне, не тайна! Об этом не кричат на каждом углу, но те, кому надо знать, знают!

Леха неопределенно вздохнул, помотал стриженой головой и сел на пол, свесив руки с коленей.

— Но зачем тогда вы к нему приходили? — Взгляд его все еще был внимательным и подозрительным.

— За новой пьесой, — тихо проговорил Москвин. Он уже не постанывал и не всхлипывал, и только щеки его по-прежнему дрябло тряслись. — Он должен был закончить новую пьесу. Была предварительная договоренность. Я на нее рассчитывал. А Бирюков куда-то пропал.

— И чем же закончился ваш визит?

Я перевела взгляд с Антона Антоновича на Леху и вдруг поняла: он хочет узнать про салфетку! Если Москвин — не убийца, а тот человек, который пытался спасти смертельно раненного Бирюкова, то конечно же скажет про салфетку, вытащенную из ящика.