Я понял наконец, почему для меня так важно быть телепатом: потому что Дар — единственная моя собственность за всю жизнь и по-настоящему моя.

 — Но вы возвратили его, — немного удивленно возразила Элнер.

 — Если я буду продолжать пользоваться этими наркотиками, я выжгу его. Навсегда.

 Элнер не поняла.

 — Тогда, если вы делаете это только из-за меня, немедленно прекратите.

 — Не могу.

 — Я не хочу быть…

 — Не могу.

 Элнер молча смотрела на меня. Я провел ладонями по лицу.

 — Не спрашивайте. Просто забудьте, что я сказал. — Я начал выбираться из кресла.

 — Не могу, — ответила Элнер.

 Я остановился.

 — Ну, если хотите, мы можем притвориться, что я забыла. Если это позволит вам остаться и поразвлекать одинокую старую женщину еще немного. — Элнер улыбнулась, наполовину с сожалением, наполовину с иронией. Ее пальцы чуть крепче сжали голограммы.

 Я снова сел, стараясь не показывать вида, что чувствую себя неловко. Наблюдая за ее руками, я спросил:

 — А как вышло, что у вас и вашего мужа никогда не было детей?

 Элнер перевела взгляд на снимки.

 — Мы всегда считали, что у нас море времени. — Глядя на лицо Кельвина, Элнер вдруг часто-часто заморгала. — Ну не странно ли, что любая, даже самая незначительная, вещь может разбередить память, когда ты и не ожидаешь. Песня, луч света… Иногда, когда я вспоминаю нашу с Кельвином жизнь, мне она кажется чужим воспоминанием, проникшим каким-то образом в мою голову. Кажется, что та женщина, рядом с ним, — я ее хорошо помню, — не может быть мной. Это превращает воспоминания в мучение… иногда почти невыносимое. Но все же не думать о них совсем — еще мучительнее. И самое тяжелое — то, что именно радостные воспоминания мучают меня сильнее всего.

 — Да, — прошептал я.

 — Расскажите мне о вашей семье, — попросила Элнер, пытаясь переменить тему. Ее вдруг как обухом по голове ударило: Элнер поняла, что у нее даже и мысли никогда не возникало, что у меня есть семья, и насколько же ее глухота должна казаться мне странной и оскорбительной. Элнер спросила себя, уж не боялась ли она спрашивать, зная, кто я такой. И еще ей захотелось почувствовать, что значит — быть гидраном…

 Я понял Элнер.

 — Да и рассказывать-то нечего, — пожал я плечами, отводя взгляд.

 Было время, когда я хотел разыскать маминых родственников. Но потом я убил Рубая. И после этого поиски потеряли всякий смысл, поскольку убийством я доказал, что никогда не смогу быть среди них.

 Элнер сжала губы, удерживаясь от дальнейших расспросов. Наконец она произнесла:

 — Кот, вы когда-нибудь спрашивали себя — в те моменты, когда особенно остро ощущали эту мучительную потерю… когда оказывались, словно провалившись в колодец, в вязкой темноте, что, возможно, вы чувствуете себя так не потому, что сильно отличаетесь от нас, а потому, что вы слишком человек?

 Элнер старалась дотянуться до чего-то внутри меня, даже не будучи уверенной, существует ли оно во мне или уже нет.

 От возмущения я весь рефлективно сжался, захлопнулся, как устрица.

 Но затем заставил себя снова посмотреть на Элнер, посмотреть в глаза ее реальности, вспомнить все то, что нас сближало… признать, что человек не просто слово из семи букв.

 — Зибелинг говорил… Он велел мне не притворяться тем, кем я не являюсь на самом деле.