Я слегка улыбнулся в ответ, соображая, как объяснить причину своего визита.

 — Я слышал от Джиро, что вы заболели, мадам. И просто хотел узнать, буду ли я вам нужен завтра утром. И… спросить, не надо ли вам чего-нибудь сейчас.

 — Да, — вдруг твердо и без всякого смущения произнесла Элнер. — Посидите со мной немного, если вам не трудно. Я нуждаюсь в живой душе сильнее, чем в чем бы то ни было. Это единственное, что никто не догадался мне предложить. Я чувствую себя ужасно одинокой и, вот, не боюсь говорить об этом вам. Думаю потому, что вы уже знаете о моем одиночестве и именно поэтому и пришли. — Внимательный взгляд Элнер заставил меня опустить глаза. — Спасибо, что навестили, — говорила Элнер, собирая разбросанные по кровати голограммы членов семьи: она попробовала составить из них себе компанию, но безуспешно.

 Я сел на самый край покрытого гобеленом кресла, оглядывая комнату и все еще боясь что-нибудь разбить или сломать. Одинокая лампочка под абажуром цветного стекла давала мягкий и теплый свет. Мебель в комнате, как и во всем доме, была старой и изящной. Я стал вглядываться в висящий на противоположной стене женский портрет, вырезанный на деревянной доске. Длинные волнистые волосы женщины перетекали в обнаженные волокна дерева. Я перевел взгляд на голограммы, которые собрала Элнер: Джиро, Талита и Кельвин Та Минг.

 — Я не думала об этом раньше, но иногда, наверное, быть телепатом — своего рода блаженство, — сказала Элнер. — Когда можешь знать, что тот, кого сейчас нет рядом, думает о тебе; знать, даже когда ты не можешь видеть и слышать его.

 — Иногда. А иногда это значит просто подглядывать в окна домов, где ты — нежеланный гость. В стране слепых. Но, как вы однажды сказали, там хорошо, где нас нет. Так я полагаю.

 И даже моя смешанная кровь — не совсем гид рана, не совсем человека — все же лучше, чем ее альтернатива… лучше, чем ничего.

 Элнер, соглашаясь, улыбнулась.

 — Да, я так считаю. Если я и одинока, то, по крайней мере, ко мне никто не лезет в душу.

 Я все еще неуверенно забрался поглубже в мягкую уютную берлогу кресла.

 — Когда я жил вместе с другими псионами, то бывало по-разному: и одиночество, и, если я того хотел, общие радости и горести. Это было… — Я посмотрел в свое собственное черное зеркало, стараясь уловить в нем хоть малую толику тех ощущений, которые приходят с обычными воспоминаниями. Но почувствовал лишь оцепенение. Наркотический сон…

 Я заставил себя вспомнить Мертвого Глаза: насколько даже с ним — таким задерганным — было легче — говорить без слов, просто знать. Как это должно было быть тогда. И сейчас. Как это было у гидранов, пока человек не положил конец всему.

 — Люди такие… — Я с трудом подбирал слова, хотя гораздо легче было бы — просто показать ей…

 — Жалкие? — вполголоса проговорила Элнер. — Так вы подумали?

 Встретив ее взгляд, я опустил глаза.

 — Но ведь вы и сами жили так большую часть своей жизни. Разве нет? — тихо спросила Элнер. — Не могли читать чужие мысли. И разве такая жизнь не углубила в вас сочувствия к человеческой природе? Сочувствия… сострадания, на которое большинство людей почти не способно?

 Я крепко зажмурился, когда внутри меня что-то вдруг оборвалось.

 — Не знаю. Знаю лишь одно: никто из вас не может понять, что это значит на само» деле — обрести то, что обрел я, — после целой жизни, проведенной в Ничто, — и потом снова все потерять.