Я выпустил свои мысли, вытягиваясь в пустоту, сплетая сеть из невидимых нитей с огоньками на концах. Я нарисовал в уме Хрустальный дворец — он был не настолько далеко, чтобы я не смог дотянуться туда, проникнуть в него и найти между темными немыми сознаниями знакомую звездочку.

 Я нашел Ласуль — лежащей бок о бок с Хароном. Она плавала в темной тревожной свинцовой дреме, ей казалось, она задыхается в глухой, без окон и дверей, комнате. Я миновал гнетуще-зловещий жар спящего Харонова мозга, даже не заглянув в него, и навел фокус на вход в мозг Ласуль. Я проскользнул в ее дрему — прокрался, как вор, и почувствовал, что ее тело дрожит и беспокойно шевелится, не совсем еще проснувшись; почувствовал, как ее сон меняет очертания, вбирая меня. Я лег рядом с Ласуль в ее сне и позволил мысли прикоснуться к ней — прикоснуться так, как жаждали это сделать мои ноющие болезненным, мучительным желанием руки и тело; я осторожно раскалил нервные волокна, по которым втекали в ее мозг все те ощущения, какие я мог дать Ласуль, медленно кружа над ней, прикасаясь к ней, просачиваясь в ее плоть…

 Где-то на середине всего этого Ласуль проснулась.

 — (Ты хотела), — прошептал я, — (ты спрашивала обо мне…). — Я утешал ее, успокаивал, чтобы она не закричала, а только погрузилась бы обратно в сладкое томление. Я чувствовал, что ее наслаждение стало вдвое острее, когда ее ладони начали гладить ее тело — так же, как и мои пальцы уже гладили мое. И наконец жгучий луч белого огня, сплавивший нас — мозг с мозгом, — взорвался, как солнце, бросая нас — каждого обратно в свое тело, обратно в свой, обособленный мир с одним-единственным звуком в нем — монотонной дробью дождевых капель.

 Проснувшись на следующее утро, я знал о мысленных связях больше, чем когда-либо хотел знать… и меньше, чем когда-либо, знал о том, что же, черт возьми, я делаю здесь, подскакивая среди ночи на постели и играя в кошки-мышки, тогда как перед Та Мингами я изображал ловца крыс.

 Что Ласуль пытается сделать — с собой, со мной? На самом ли деле ей наплевать, раскроет нас Харон или нет? Дура она или так несчастна? А может, Ласуль спокойна просто потому, что думает: если что-нибудь и случится из-за этого, то не с ней?

 Выбитый из колеи, оцепеневший, я встал и снова напялил головной терминал Мертвого Глаза. Я скормил своим мозгам столько информации, сколько они могли заглотить; я заставил их съесть этот завтрак — лишь бы не думать о том, что я творю, да и к тому же — чем скорее я узнаю все, что он требовал, тем скорее смогу получить по-настоящему нужную мне информацию и, может быть, испариться отсюда. Потом я поковылял вниз, чтобы найти еду, накормить тело и протащить его через наступивший день.

 В столовую робко вошла Талита. Она остановилась на пороге и внимательно глядела, как я нагружал тарелку обычными утренними объедками. Я проигнорировал ее приход, мой мозг слишком громко гудел. Талита, не выдержав, подошла и дернула меня за рукав свитера.

 — Хочу еще, — сказала она.

 — Потрясающая идея, малышка. Ты вырастешь отличным Та Мингом, — похвалил я, продолжая накладывать еду.

 — Я хочу еще виноградинок. — На меня смотрела сама невинность с лицом, как полевой цветок. — Виноградинок! — Талита дернула за рукав сильнее, начиная капризничать. — Пожалуйста!

 Я дал ей виноградную кисть.

 — Спасибо, — важно поблагодарила девочка.