Все молчали. Никто не сказал «нет». Но они не знали, куда смотреть, поскольку никто не хотел смотреть сейчас на меня.

 — Что мы должны делать? — спросила Аргентайн после долгой паузы.

 — Научить меня, как использовать симб, чтобы сделать запись. Разрешить воспользоваться вашим оборудованием на один вечер. Это все.

 — Тебе потребуется гнездо подключения, переходник.

 — Знаю.

 Я не мог использовать для входа трюк Мертвого Глаза там, где требовалась запись.

 — Аспен, — махнула рукой Аргентайн. Аспен кивнул и отправился за своим медицинским снаряжением.

 — Знаешь, это может не сработать, — Аргентайн повернулась ко мне. — Когда я сказала… — ну, о том, чтобы заставлять людей проживать… Никто никогда этого не делал.

 Часть ее мозга боялась, что затея не сработает, а другая боялась, что сработает.

 Я промолчал, поскольку боялся еще больше Аргентайн. Мои пальцы беспокойно ощупывали потрескавшуюся обивку дивана; наткнулись на что-то твердое: прямоугольный, с закругленными углами, брусок ржавого металла с рядом квадратных дыр на ребре, напоминающий зубастую ухмыляющуюся пасть. Я стал вертеть железку в руках.

 — Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, как работает симб? — немного раздраженно спросила Аргентайн.

 — Нет.

 Она, прислонилась к Кироку, как к спинке кресла.

 — Мы все тяжело усилены. Если не ошибаюсь, тебе это не нужно, поскольку ты можешь подключаться к нашим головам напрямую. Симб работает так: у каждого музыканта свой репертуар — новые песни, импровизации — словом, все, что они могут выжать из своей системы. Репертуары друг друга не повторяют. Каждый играет свои ритмические фигуры — уникальные, ну ты знаешь, автономные. Но через схему симба они сплавляются в единое целое — в общий узор. Усиление позволяет нам импровизировать — достаточно быстро и гибко, чтобы отслеживать мелодию и, если получается хорошо, поддерживать ее течение и гармонию. — Кироку с улыбкой взглянула на Аргентайн и поцеловала ей руку. — Иногда мы играем так, чтобы слова и музыка каждой отдельной песни ложились в одну и ту же тему: сплетаемся друг с другом, как нити в ткани. — Для наглядности Аргентайн сцепила пальцы. — Иногда кто-то берет отдельную тему, и мы позволяем ей вырваться, взорваться. — Она взмахнула руками. — Но все это идет от одного сердца и вернуться обратно должно в тот же центр, слиться к концу воедино. Это как космос, понимаешь? Расширение и сужение универсума, центробежные и центростремительные силы, движение миров и солнц… — Руки Аргентайн начали описывать в воздухе круги. Сама Аргентайн мысленно унеслась куда-то далеко, забывая, с кем она говорит; не задаваясь вопросом, почему, когда она готовится объяснить самые свои глубины, объяснения с языка не идут — их просто нет. Музыканты заслушались ее словами, потерялись — каждый в своих замкнутых образах чувства внезапного прозрения.

 — Как соитие, — пробормотал я.

 — Что? — возвращаясь в реальность, спросила Аргентайн.

 — Ничего, — я опустил голову, вертя в пальцах железку.