— Ничего, — я опустил голову, вертя в пальцах железку.

 — Ты имеешь в виду секс? — спросила Кироку в глупо хихикнула.

 Я, не поднимая глаз, качнул головой.

 — Псионы могут это делать. Не часто. Это значит — открывать свой мозг другому полностью, пока не станешь как бы одной личностью в двух телах…

 Я подумал о Джули; о том, как наши сознания вспыхнули тогда диковинными цветами, разгорающимися все ярче и ярче… как в одно мгновение бытия вне времени пустота внутри меня заполнилась ответами — всеми, какие я только хотел узнать в жизни, покоем, пониманием, любовью…

 — Мне это напоминает секс, — сказала Аргентайн, странно усмехаясь.

 Я поднял глаза к потолку, хотел добавить ей кое-что, но передумал. Затем сказал:

 — Мне кажется, что большая часть публики, наблюдающей за твоими действиями, не улавливает добрую половину их сути. Чтобы понимать мистерию, зрители тоже должны кибернетизироваться.

 — Да. Я знаю. Поэтому я завидовала тебе — тому, что ты сотворил в клубе в первую ночь… Но они вобрали столько, сколько могли, и если они получили удовольствие, то больше их ничто не беспокоит. Да и, в конце концов, мы делаем это не для них.

 — А что насчет образов — голографического реквизита, что я тогда видел? Откуда он?

 — Это Аргентайн, — вставил Джэкс. — Она — дух. Проецирует видения. Пускает ток.

 — Заткнись, — оборвала его Аргентайн. Я удивился ее внезапному раздражению. Она боялась, что будет выделена, отрезана, обособлена от группы — боялась, что рок поджидает момент, чтобы швырнуть ее вниз; что из середки всей этой техники следит за ней око дьявола.

 — Мы все в равней степени ткем узор. Я внушаю им образы, от которых в этом мире я отмахиваюсь, да.

 Я подбираю и смешиваю краски. Контролирую зрительный ряд. Но фрагменты снов принадлежат всем нам.

 Я понял, что она права: все усиление в галактике вместе взятое не может заставить их сплавиться настолько, чтобы стать узором, пусть даже человеческие половинки с их человеческими «я» и хотели бы объединиться. Меня заинтересовало: мозги ли, перестроенные подобным образом, делали существование симба возможным, или первым и самым трудным актом творческого действа был верный подбор личностей для мистерии? И сколько времени это продлится? И вообще: как долго сложное единство может оставаться единством и не рассыпаться?

 В комнату вернулся Аспен со своим чемоданчиком в руках и сел рядом со мной.

 — Наклонись.

 Мое тело напряглось, сопротивляясь, когда он попытался заставить меня вытянуть шею.

 — Расслабься, — сказал Аспен, приклеивая мне на шею полоску анестетика. — Ты ничего не почувствуешь.

 Я вовсе не боли боялся, но промолчал и нагнул голову. Пока Аспен вживлял мне биопровода, я не чувствовал ничего, и только в самый последний момент ощутил, как что-то мелко-мелко забилось внутри моего черепа, точно там затрепетали, зазвонили крошечные колокольчики. И все кончилось. Прокалывать ухо было больнее.

 — Ты чувствуешь его? — спросил Аспен. — Да.

 — Хорошо. Тогда ты ожил. — Аспен протянул зеркало. — Один из нас. — Он удовлетворенно ухмыльнулся.

 Я приподнял с шеи волосы и взглянул в зеркало, чего мне очень не хотелось делать. Потом дотронулся до свежей отметины — там, где сидела синтетическая плоть. Какое-то пятно — и ничего больше. Я посмотрел на свое отражение, на круглые, абсолютно нормальные зрачки.