— Почувствовал что-нибудь?..

 — Да, — ответил я, почти не слушая ее, рыская в глуби искусственных коридоров в поисках потерянного образа.

 — Что-нибудь физическое.

 — Да. — Я посмотрел на свою раненую руку и сжал кулак.

 В искусственной электромагнитной сетке внутри коего мозга что-то произошло: боль вылетела из меня и вернулась обратно — усиленная в шесть раз, выдавив из меня хриплый вздох. Потом снова ушла и снова вернулась — еще сильнее, запертая в круговой схеме связи, которую никто не знал как разорвать.

 Вдруг связь заглохла: Аргентайн освободила меня, отрезав каналы. Я нырнул в подушки, жадно вдыхая сладкую пустоту свободы, как глотал бы холодную воду после изнурительного путешествия в пустыне.

 В комнате воцарилось молчание. Ни единого звука, ни даже эха. Наконец Миднайт произнес:

 — Черт… никогда не делай этого, парень.

 Рэйа обняла его и притянула к себе.

 — Не буду, — ответил я. — Во всяком случае, с вами.

 Снова наступила тишина. Музыканты стали медленно вставать — по одному, по двое — обнимая друг друга, и, выходя из комнаты, бормотали извинения. Когда я поднял голову, в комнате осталась одна Аргентайн.

 — Думаю, он работает, — сказала она чуть слышно.

 — Да…

 — На разомкнутой связи сигнал назад не вернется. Сейчас-то связь была замкнута.

 Я коротко рассмеялся.

 — Тогда я не пережгу мозги Конгресса Федерации. И мне остается только позаботиться о том, чтобы натянуть штаны, перепрыгивая через забор со Страйгером на спине.

 Аргентайн сдержала гримасу.

 — Проблем не будет, если тебе нужно только закодировать ощуще… прямую запись твоего испытания. Ты прошел очень чисто. Некоторые люди так никогда и не могут научиться. А ты фокусируешься, как профи.

 — Я и есть профи, — слабо улыбнулся я.

 — Я знаю… — сказала она, на секунду отводя взгляд. — Тебе надо еще поработать. Экспериментируй, играй с нами. Могу сказать, что тебе не понадобится много времени, чтобы освоиться. Я хочу посмотреть, что получится, когда ты почувствуешь что-либо по-настоящему хорошее. — Она потупилась, когда смущение раздавило образ, выкристаллизовывающийся в ее мозгу.

 Я, глядя в пол, согнал с лица всякое выражение. Потом поднял небольшой металлический брусок, лежавший все это время у меня на коленях.

 — Что за штука? — спросил я, чтобы отключиться от того, что думала в эту минуту Аргентайн.

 Она, мне показалось, обрадовалась перемене темы.

 — А! Это… Рэйа купила в лавке старьевщика. Она очень старая, как и все здесь, — Аргентайн, начиная улыбаться, показала на другие инструменты, разбросанные по всей комнате. — Она пройти спокойно не может мимо старья и хлама, если только из него возможно извлечь музыку. Нам нравится играть на них… играть вместе с ними. Она сказала, что это называется арфой.

 — А я думал, что у арф длинные струны. Как у пианино.

 — Она сказала, что это губная арфа. Ты дуешь в ее зубы, и она производит шум. Попробуй.

 Я попробовал. Она выдала целый хор нот, когда я дунул, и еще один хор, но уже прозвучавший по-другому, когда я дунул во второй раз. Звук был глухой и сиплый; он положил свою руку мне на сердце и сжал его, о чем-то мне напоминая, но я не мог вспомнить о чем.