Аргентайн легла на меня, накрывая губами мои губы.

 — Аргентайн… Я не могу, — прошептал я.

 — Не волнуйся. — Она снова поцеловала меня. — Все в порядке.

 Мягкие теплые губы коснулись моего лица, закрывая поцелуями веки, заскользили, кружа и замирая по дороге, к уху, где горячий язык обследовал каждую канавку; потом спустились ниже — на шею, на грудь. Аргентайн перекатила меня на живот, раздвинула мне ноги и медленно опустилась на колени, а ее легкие, как крылья бабочки, пальцы бережно исследовали каждый сантиметр спины, забирались в каждую ямку на позвоночнике, ласково и настойчиво. «Будешь», — прошептала Аргентайн, и я почувствовал в паху легкое, но жгучее прикосновение. Руки Аргентайн знали то, чего ни одна из моих прежних женщин не знала. И каждое их движение накручивало и накручивало во мне пружину. Я отдался на волю теплого, настойчивого ритма ее терпеливого желания и почувствовал, что оживаю опять, что с каждым ее прикосновением в меня вливается все больше и больше силы.

 — Откуда у тебя эта татуировка? — тихо рассмеявшись, спросила Аргентайн, массируя мне бедро.

 — Не помню, — пробормотал я, она снова рассмеялась и поцеловала ее.

 Я перевернулся на спину, покоряясь движению ее настойчивых пальцев, и, открыв глаза, я с изумлением воззрился на то, что поднималось в паху, точно перст указующий. Аргентайн улыбнулась, приподнялась и с дрожащим вздохом опустилась на мои бедра. Наклонившись вперед, касаясь сосками моей груди, она приникла губами к моим губам.

 — Я хочу знать, как это чувствует мужчина, — прошептала она, начиная медленно покачиваться. — Дай почувствовать, что чувствуешь ты…

 И внутри ее не было никакого страха. Аргентайн — не Ласуль: ее мозг, как и тело, раскрылся навстречу мне, тянулся ко мне, желая испытать еще одно, незнакомое переживание, которому, как верила Аргентайн, уже не суждено было исполниться при ее жизни.

 Я вошел в мозг Аргентайн и, подталкиваемый ее желанием, проникал все глубже и глубже. И в тело ее я проникал все глубже и глубже, водя дрожащими пальцами по серебряной коже, истекающим томлением соскам, по животу, вжимаясь бедрами в теплое влажное лоно, скрывающее тайну. Я влил в ее чувства все: мое вожделение, мягкость и упругость ее тела, пронзительно-сладкое напряжение каждого нерва во мне. Но, приняв в себя этот поток, Аргентайн и сама чувствовала то, что чувствует женщина, и отсылала обратно в меня эхо своего наслаждения, эхо нашего наслаждения, удваивая, учетверяя, удесятеряя его. Ее возбуждение, медленно нарастая, закручивалось напряженной спиралью, вихревой воронкой — там, где наши тела сплавились вместе. И жар поднимался во мне. И каждое прикосновение и движение накручивало еще один виток. Я хотел, чтобы это длилось и длилось, и, почти уже достигнув конца, я не достигал его… но Аргентайн не могла ждать — внутри нее точно спустили курок — и возбуждение хлынуло в нервную сеть ее тела звездным дождем.

 Я отступал по линии контакта в свое тело, пока молния не ударила и в меня, и тут уже я не мог дольше сдерживаться. Бешено вращаясь в каком-то головокружительном вихре, я закричал, падая, как метеор, в теплое море освобождения.