Я свернулся калачиком, положил голову на твердую подушку, чувствуя, как моя злоба медленно тает, растекаясь в лужу зависти. Мозгом я чувствовал под собой все уровни особняка, ловил усиливающееся бормотание чужих мыслей — это прибывали гости.

 Элнер говорила, что ненавидит приемы, что они — пустая трата времени. Вероятно, этот прием ей ненавистен больше остальных. Но я чувствовал где-то в глубине ее мозга воспоминания о том времени, когда она любила музыку и танцы, компанию лучших из лучших… когда голова кружилась от вина и смеха; когда каждое слово сверкало и переливалось, как бриллиант, а каждое чувство сливалось в музыкальной гармонии с остальными; когда она была влюблена… Я не мог удержаться, чтобы не поразмышлять о том, как чувствует себя тот, кто имеет все, что хочет, даже счастье. Недолго оно длилось у Элнер, но разве есть на Земле вечное? Я думал, что по крайней мере на один вечер мне удастся почувствовать его. Но любые воспоминания, приходящие на ум сегодня вечером, становились каменными.

 Я пустил щупальца скользить в мутной воде сотни собравшихся внизу умов. Они были вместе, но каждый — сам по себе, даже в таком месте, как это. Я столкнулся с обрывками образов и эмоций, собирая их в память, как грибы в корзину: чей то взгляд, упавший на красивую женщину, усыпанную драгоценностями; неожиданный вкус свежих фруктов с источающей шоколад кожицей; запах роз и иноземных благовоний. Пульсирующая музыка, едкое недовольство, звериная похоть, когда чей-то кроваво-красный ноготь медленно провел по чьему-то /моему позвоночнику. Это было так легко, все они так слепы… Я потерялся внутри их удовольствия, огня и льда… псион.

 Я сел на кушетке, выдернутый из своей подсматривающей за голыми девушками дремоты, когда мой мозг, блуждая, наткнулся на ложно открытую дверь. Но я был потерян и беспомощен и даже не пытался защитить свои мысли, поскольку знал, что ни один из этих твердолобых ничего не пронюхает. Однако этот не был твердолобым. Это был человек — вот все, что я успел заметить наверняка до того, как он засек меня и в страшной, внезапно нахлынувшей панике отрезал меня от себя. Я ринулся за ним, как фехтовальщик, наносящий укол, набрасывая сеть щупалец на море сияющих в темноте звезд — на собравшихся гостей. Но он ускользнул, погрузившись в вакуум, который вечно разделял эти звезды. Он был плох, но я — тоже. И единственное, что он знал, — это как прятаться.

 Через некоторое время я бросил охоту и откинулся на кушетке, снова утопая в чужом сладострастии, играя роль полового извращенца, подглядывающего за эротической сценой. В этом я был мастак, да к тому же и Брэди не хотел, чтобы я раскапывал секреты семьи… Аромат теплой плоти и парфюмерии; электрический шок внезапного унижения; кто то, смеющийся ослиным, трубным, смехом; синтезаторная музыка».

 Дверь открылась.

 Я подскочил, испугавшись, что это пришла Элнер и застала меня выворачивающим мозги наизнанку. Но это был Дэрик. Судорога удивления свела его лицо, словно меньше всего на свете он ожидал увидеть здесь еще одно человеческое существо… или меня. Дэрик рассмеялся. Смех оборвался — будто с треском переломилась палка.

 — Ну привет. — Дэрик вошел в комнату, двигаясь как на шарнирах. — Вот куда она тебя сослала… Кота в мешке не утаишь, я слышал. — Он поднял брови, самодовольно и глупо улыбаясь шутке, которую я не принял. — Теперь все знают твою тайну. Ты нигде не будешь в безопасности. Ты — меченый, для хайперов… ты — знаменит. Бедная тетушка готова сделать из твоих кишок струны для скрипки. — Я сел прямо, нажимая ладонями на глаза, когда в голове снова начала пульсировать боль. — Я не хотел навязываться или вторгаться в твое уединение.