Потом они расставались на третьем этаже — одна отправлялась работать, другая — пировать.

Так продолжалось до вчерашнего вечера, когда колокола, все колокола Франции ударили в набат. Король умер.

Аббат Венсан провел торжественную поминальную мессу на которой присутствовали все те, кто еще не успел покинуть замок. Жак де Сассенаж вспомнил несколько случаев, когда они с королем сражались бок о бок. Его волнение передалось всем присутствующим, их лица опечалились.

Сразу же после мессы Ангерран сообщил матери, что собирается отплыть на Родос и поступить на службу к госпитальерам, поэтому будет ей признателен, если в его отсутствие она станет управлять поместьем Ля Рошетт. Вопреки опасениям юноши барон Жак одобрил это решение, заверив, что в его годы тоже испытывал потребность доказать свою доблесть на деле.

Еще раз поздравив Матье и Альгонду, Ангерран со всеми простился и уехал.

Его поспешный отъезд огорчил обеих дам. Остаток дня Сидония и Филиппина играли в шахматы и рано удалились в опочивальни, приказав горничным не будить их раньше десяти утра.

Альгонда могла бы воспользоваться этим, чтобы тоже встать попозже, выспаться, прогнав тем самым давившую на плечи свинцовую усталость, но желание быть с Матье оказалось сильнее. Ей так хотелось снова вдохнуть аромат белого хлеба, которым пахли его тело и его волосы…

Напевая, она оделась. Ее мать, девушка это знала, уже была в кухне с мэтром Жанисом, который заканчивал составление перечня продуктов, начатый вчера. С легким сердцем она спустилась по лестнице. Чужой праздник закончился, и она могла теперь спокойно подумать о собственном. К своему удивлению, у печи она увидела Луи. Мальчик был не такого крепкого сложения, как его старший брат. Он с трудом орудовал лопатой, на которой сидели круглые хлебы.

— Привет! — крикнула ему Альгонда.

Луи хотел было посмотреть на нее и чуть не уронил хлеб.

— Осторожнее! — буркнул Жан.

Она не слышала, как он подошел.

— Да, папа, — обливаясь потом и высунув язык от усердия, сказал мальчик.

Альгонда радостно улыбнулась мэтру-хлебодару, вытиравшему о фартук испачканные в муке и тесте руки.

— А где Матье? Надеюсь, он не заболел?

Лицо у Жана было сердитое. Он явно куда меньше обычного был рад ее видеть. Его тон и вовсе оказался ледяным:

— Осваивает новое ремесло, я думаю. Сегодня утром я его еще не видел.

У Альгонды сердце сжалось от страха. Она с удивлением воззрилась на Жана.

— Какое новое ремесло? Он мне ничего не говорил…

Внезапно лицо хлебодара прояснилось. Он любил ее как дочку, эту девчонку… И она вовсе не виновата в том, что случилось. Он по обыкновению ласково ущипнул ее за подбородок и невесело улыбнулся:

— Наверное, не успел со всей этой кутерьмой… Я не стану тебе рассказывать. Язык не поворачивается, моя малиновка. Ты тут ни при чем, но я не могу, — сказал он и потрепал ее по щеке рукой, оставив белый след на коже девушки.

Она с трудом сглотнула. Беспокойство росло с каждой секундой.

— И где, по-вашему, я могу его найти?

— На ристалище.

Она вздрогнула.

— Где сражались рыцари?

— Да, там.

Что же такое происходит? Она повернулась, чтобы уйти. Не успела она сделать и шагу, как за ее спиной прозвучал голос Жана.

— Будь стойкой, моя малиновка. Не думаю, что это придется тебе по душе.

Она уже знала, она чувствовала, что, как и предвидел Жан, увиденное не придется ей по душе. Первое, что она услышала, подойдя к тюкам с соломой, которыми огородили ристалище, было позвякивание стали о сталь.