Он постарался выпроводить монахинь, сославшись на усталость, но не забыл попросить принести письмо Филиппины. При упоминании имени девушки лицо аббатисы помрачнело. Он затронул ее больное место, упомянув о том, что чувства его к Филиппине остались прежними. Этого было достаточно, чтобы преподобная мать встала и порекомендовала ему отдохнуть, чего он и добивался. Сестра Альбранта, проводив аббатису, пару минут спустя вернулась с письмом в руке.

— Исповедь, сын мой, была и остается наилучшим средством очистить душу от черноты, ее омрачающей, и многократно усиливает пользу от лечения, — заявила она ему без обиняков, пока он распечатывал письмо.

— Я знаю, спасибо, что напомнили, сестра. Обещаю вам об этом подумать. А пока, если вы не возражаете, я хотел бы побыть один.

Она подчинилась. Он прочел письмо. «Забудьте меня, шевалье», — умоляла его Филиппина, изложив причины, приведшие ее к такому решению. Они показались ему совершенно неубедительными. Лоран де Бомон сказал правду, и он, как и его соперник, не собирается мириться с отказом. Даже наоборот. А поручение, исполнение которого так затянулось из-за непредвиденного недомогания, давало шевалье шанс снова увидеться с девушкой вне стен аббатства и при более благоприятных обстоятельствах.

Перспектива получить преимущество во времени над соперником на какое-то время обрадовала его, но лишь до того мгновения, когда в памяти всплыла фраза, брошенная Лораном де Бомоном на прощание. Вчера вечером она показалась ему забавной. Теперь же, учитывая подозрительное поведение монахинь, слова соперника его обеспокоили.

«Оскорбить означало бы не признавать, чего вы стоите…» Филибер де Монтуазон едва удержался, чтобы не выругаться. Вероятнее всего, он говорил в бреду, и достаточно громко, чтобы его слова достигли ушей мсье де Бомона. Разве есть иное объяснение недоверию, с каким тот отнесся к данному шевалье слову? Не говоря уже о поспешном отъезде сразу после того, как он пришел в себя. Он сел на постели, удрученный мыслью о том, что этот сопляк де Бомон может сорвать их планы, уведомив дофина о двойной игре, которую ведет орден Святого Иоанна. Сбросив одеяло, он сел на краю кровати. Он должен встать. Чего бы это ему ни стоило. Закружилась голова, но он усилием воли заставил себя собраться с силами. Лоран де Бомон не должен доехать до резиденции дофина. На ватных ногах Филибер де Монтуазон дошел до стены и оперся о нее рукой. В окно вливался утренний свет. Давая телу время приспособиться к новому положению, он осмотрел комнату. И обрадовался, увидев на спинке стула свою одежду, выстиранную и починенную.

Вчера, выпив бульон, через два часа он снова захотел есть и убедил сестру Альбранту принести ему чего-нибудь посущественнее. Еду он поглощал под зачарованным взглядом сестры Марии. То, что он выжил, и его чудесное выздоровление казались ему чем-то невероятным. И сестра Альбранта, похоже, была единственным человеком на свете, кого это не удивляло. Если бы у него было больше времени, он попросил бы ее поделиться с ним своими соображениями. А пока ему снова хотелось есть…

Он прошелся по комнате, уже увереннее, но, к своей досаде, все еще медленно, потом собрал свои вещи. Надел штаны и сапоги, выругался про себя, ощутив боль в области плеча, по которому змеился свежий грубый шрам, натянул рубашку и камзол, и только тогда понял, что не видит ни своей перевязи, ни меча.