Он прошелся по комнате, уже увереннее, но, к своей досаде, все еще медленно, потом собрал свои вещи. Надел штаны и сапоги, выругался про себя, ощутив боль в области плеча, по которому змеился свежий грубый шрам, натянул рубашку и камзол, и только тогда понял, что не видит ни своей перевязи, ни меча. Наверняка монахини спрятали их подальше, рассудив, что они ему не понадобятся. Нет, отсутствие оружия его не остановит. Время не ждет — скоро закончится служба, и монахини вернутся в лечебницу. Что до Лорана де Бомона, то раз не удалось заставить его умолкнуть навеки в этих стенах, следует поскорее добраться до своих людей и устроить ему засаду. Если барон сгинет в лесной чащобе, виновниками сочтут разбойников, которых всюду полно.

Он вышел из-за занавески, удовлетворенный тем, что собственная решимость придала ему силу, на что он не рассчитывал, когда впервые после долгого лежания стал на ноги. Увидев кровать соперника, он нахмурился — простыни были сняты и сложены в изножье. Птичка улетела… Он вышел во двор. Из часовни доносилось пение монахинь. Оказавшись в конюшне, он увидел своего коня, подбиравшего соломинки с ладони конюха, которого, скорее всего, разбудил, уезжая, Лоран де Бомон.

Филибер де Монтуазон заколебался. Прикажи он конюху, зевавшему так, что можно было пересчитать все его зубы, оседлать скакуна, это заняло бы слишком много времени. К тому же он слышал, что у этого малого не все дома, поэтому не было смысла просить его управиться поскорее. Если же монахини его хватятся, то не дадут уехать, объясняя это тем, что он еще слишком слаб. Объяснить же им причину спешки — об этом не могло быть и речи. Животное, почуяв хозяина, навострило уши, но конюх ничего не заметил. Филибер де Монтуазон, которому было не привыкать двигаться быстро и бесшумно, подошел к бедолаге сзади и ударил его за ухом. Конюх, не издав ни звука, рухнул ему на руки. Когда он очнется на куче соломы в углу конюшни, куда его уложил Филибер де Монтуазон, он не вспомнит, как там очутился. Шевалье потер разболевшееся после приложенных усилий плечо и стал седлать лошадь.

Несколько минут спустя он выехал в ворота, которые ему беспрекословно открыли, и пустил коня галопом по южной дороге, не имея даже кинжала, чтобы защитить себя в случае нападения.

Дело, ради которого совершалось немало отчаянных поступков, началось двумя годами ранее очень далеко от Франции.

Османский султан Мехмед II имел много сыновей, в числе которых были Баязид и Джем. Престол он пообещал оставить Джему, самому младшему. Мехмед II, человек волевой и сильный, завоевал славный Константинополь и переименовал его в Истамбул. К третьему мая 1481 года он был правителем огромной империи, полагал, что у него достаточно времени, чтобы уладить вопросы престолонаследования и утешал себя тем, что поручил сыновьям управлять удаленными провинциями. Баязид и Джем прилежно осуществляли данные отцом полномочия, когда Мехмед II пал от руки предателя. Гонца, посланного уведомить о случившемся Джема, перехватили в пути, поэтому когда принц узнал о смерти отца, его брат уже объявил себя в Истамбуле султаном. Через шесть дней Джем, разгромив сторонников брата, захватил Инегёль. Между братьями началась война. Двадцать восьмого мая армия Баязида была разгромлена, и Джем, объявив себя султаном Анатолии, сделал своей столицей Бурсу. Верный принципам дипломатии, которую он предпочитал борьбе с оружием в руках, он предложил брату разделить империю. Баязид отказался. Их войска снова сошлись в яростной и кровавой битве близ города Енисехир. Армия Джема была разгромлена, а самому принцу с женой и детьми пришлось бежать в Каир.

Годом позже, преданный одним из своих людей, он снова потерпел поражение — на тот момент он уже несколько недель осаждал Конью в Анатолии.

Испытывая недостаток в людях и средствах, Джем обратился за поддержкой к великому магистру ордена Святого Иоанна.