|
Вот открылась Нева: каменный перегиб Зимней Канавки под собой показывал плаксивый простор, и оттуда бросились натиски мокрого ветра; за Невой встали абрисы островов и домов; и бросали грустно в туман янтарные очи; и казалось, что плачут. – «А на самом деле и вы не прочь бы со мною, что называется, снюхаться?» – приставал за спиной тот же все паршивенький голос. Вот и площадь; та же серая на площади возвышалась скала; тот же конь кидался копытом; но странное дело: тень покрыла Медного Всадника. И казалось, что Всадника не было; там вдали, на Неве, стояла какая-то рыболовная шхуна; и на шхуне блестел огонечек. – «Мне пора бы домой…» – «Нет, пожалуйста: что теперь дома!» И они прошли п? мосту. Впереди них шла пара: сорокапятилетний, одетый в черную кожу моряк; у него была шапка с наушниками, были и синеватые щеки и ярко-рыжая с проседью борода; сосед его, просто какой-то гигант в сапожищах, с темно-зеленою поярковой шляпой шагал – чернобровый, черноволосый, с маленьким носиком, с маленькими усами [222 - Видение Петра I, сопутствующее Николаю Аполлоновичу и Морковину и далее.]. Оба что-то напомнили; и оба прошли в раскрытую дверь ресторанчика под бриллиантовой вывеской. Под буквами бриллиантовой вывески Павел Яковлевич Морковин с непонятным нахальством схватил Аблеухова за крыло николаевки: – «Вот сюда, Николай Аполлонович, в ресторанчик: вот – как раз, вот – сюда-с!…» – «Да позвольте же…» Павел же Яковлевич, рукою держа крыло николаевки, тут принялся зевать: он выгибался, гнулся, вытягивался, подставляя открытое ротовое отверстие Николаю Аполлоновичу, как какой людоед, собиравшийся Аблеухова проглотить: проглотить непременно. Этот припадок зевоты перешел к Аблеухову; губы последнего закривились: – «Ааа – а: аааа…» Аблеухов попробовал вырваться: – «Нет, пора мне, пора». Но таинственный господин, получивший дар слова, непочтительным образом перебил: – «Э, да ну вас – все знаю: скучаете?» И не давши сказать, перебил его вновь: – «Да, скучаю и я: а при этом, добавьте, я с насморком; все эти дни я лечусь сальной свечкой…» Николай Аполлонович хотел что-то вставить, но рот его разорвался в зевоте: – «Ааа: ааа – aaa!…» – «Ну-ну – видите, как скучаете!» – «Просто хочется спать…» – «Ну, допустим, а все же (вникните и вы в мое положение): редкий случай, рредчайший…» Делать нечего: Николай Аполлонович чуть-чуть передернул плечами и с едва заметной брезгливостью открыл ресторанную дверь… Чернотой обвисшие вешалки: котелками, палками, п?льтами. – «Редкий случай, рредчайший», – щелкнул пальцем Морковин, – «говорю это вам напрямик: молодой человек таких исключительных дарований, как вы?… Отпустить?… Оставить в покое?!…» Густоватый, белеющий пар какого-то блинного запаха, смешанный с уличной мокротою; леденящим обжогом в ладонь упал номерок. – «Хи-хи-хи, – потирал ладонями расходившийся Павел Яковлевич, снявший пальтишко, – молодому философу меня узнать любопытно: не правда ли?» Петербургская улица начинала теперь, в помещении, едко печь лихорадкой, расползаясь по телу десятками красноногих мурашиков: – «Ведь все меня знают… Александр Иванович, ваш батюшка, Бутищенко, Шишиганов, Пеппович…» После этих сказанных слов Николаи Аполлонович почувствовал живейшее любопытство от трех обстоятельств; во-первых: незнакомец – в который раз! – подчеркнул знакомство с отцом (это что-нибудь значило); во-вторых: незнакомец обмолвился об Александре Ивановиче и привел это имя и отчество рядом с именем отчим; наконец, незнакомец привел ряд фамилий (Бутищенко, Шишиганов, Пепп?вич), так странно знакомо звучащих… – «Интересная-с», – подтолкнул Павел Яковлевич Аблеухова на яркогубую проститутку в светло-оранжевом платье и с турецкою папироской в зубах… – «Вы как насчет женщин?… А то бы…» – «?» – «Ну, не буду, не буду: вижу, что скромник… Да и вовсе не время… Есть о чем…» А кругом раздавалось: – «Кто да кто?» – «Кто?… Иван!…» – «Иван Иваныч!…» – «Иван Иваныч Иванов…» – «Так вот – я говорю: Ивван-Иванч?… А?… Ивван-Иванч?… Что же вы, Ивван-Иванч? Ай, ай, ай!…» – «А Иван Иваныч-то…» – «Все это враки». |
