|
– «Хи-хи-хи, – потирал ладонями расходившийся Павел Яковлевич, снявший пальтишко, – молодому философу меня узнать любопытно: не правда ли?» Петербургская улица начинала теперь, в помещении, едко печь лихорадкой, расползаясь по телу десятками красноногих мурашиков: – «Ведь все меня знают… Александр Иванович, ваш батюшка, Бутищенко, Шишиганов, Пеппович…» После этих сказанных слов Николаи Аполлонович почувствовал живейшее любопытство от трех обстоятельств; во-первых: незнакомец – в который раз! – подчеркнул знакомство с отцом (это что-нибудь значило); во-вторых: незнакомец обмолвился об Александре Ивановиче и привел это имя и отчество рядом с именем отчим; наконец, незнакомец привел ряд фамилий (Бутищенко, Шишиганов, Пепп?вич), так странно знакомо звучащих… – «Интересная-с», – подтолкнул Павел Яковлевич Аблеухова на яркогубую проститутку в светло-оранжевом платье и с турецкою папироской в зубах… – «Вы как насчет женщин?… А то бы…» – «?» – «Ну, не буду, не буду: вижу, что скромник… Да и вовсе не время… Есть о чем…» А кругом раздавалось: – «Кто да кто?» – «Кто?… Иван!…» – «Иван Иваныч!…» – «Иван Иваныч Иванов…» – «Так вот – я говорю: Ивван-Иванч?… А?… Ивван-Иванч?… Что же вы, Ивван-Иванч? Ай, ай, ай!…» – «А Иван Иваныч-то…» – «Все это враки». – «Нет, не враки… Спросите Ивана Иваныча: вот он там, в биллиардной… Эй, эй!» – «Ивван!…» – «Иван Иваныч!» – «Ивван Ивваныч Иванов…» – «И какая же ты, Иван Иваныч, свинья!» Где-то подняли дым коромыслом; оттуда машина, как десяток крикливых рогов, в копоть бросивших уши рвущие звуки, – вдруг рявкнула: под машиной купец, Иван Иваныч Иванов, махая зеленой бутылкою, встал в плясовую позицию с дамой в растерзанной кофточке; там горела грязь ее нечистых ланит; из-под рыжих волос, из-под павших на лоб малиновых перьев, к губам прижимая платок, чтобы вслух не икать, пучеглазая дама смеялась; и в смехе запрыгали груди; ржал Иван Иваныч Иванов; публика пьяная разгремелась вокруг. Николай Алоллонович глядел изумленно: как он мог попасть в такое поганое место и в такой поганой компании в те минуты, когда?… – «Ха-ха-ха-ха-ха-ха», – разревелась все та же пьяная кучка, когда Иван Иваныч Иванов схватил свою даму за волосы и пригнул ее к полу, отрывая громадное малиновое перо; дама плакала, ожидая побоев; но купца успели во время от нее оторвать. Ожесточенно, мучительно в дикой машине, взревая и бацая бубнами, страшная старина, как на нас из глубин набегающий вулканический взрыв подземных неистовств, звуком крепла, разрасталась и плакала в ресторанное зало из труб золотых: «Ууймии-теесь ваалнеения страа-аа-сти…» [223 - Романс М. И. Глинки «Сомнение» (1838) на слова «Английского романса» Н. В. Кукольника (см.: «Песни и романсы русских поэтов». – М.; Л., 1965. – С. 565, 1030). Слова этого романса – один из лейтмотивов четвертой симфонии Белого: ее третья часть называется «Волнения страсти», строк-и романса многократно цитируются в «симфонии», приобретая значение разлуки с вечностью и томления души по запредельному – «неизвестной родине» (Белый Андрей. |
