|
Николай Аполлонович ощутил опьянение (от усталости, верно); все краски, все звуки, все запахи безобразней ударились в раскаленный добела мозг. – «Да-да-да: курьезнейший, любопытнейший пунктик… Прекрасно: мне почки с мадерою, а вам… тоже почек?» – «Что же это за пункт?» – «Половой, две порции почек… Вы изволили спрашивать о любопытнейшем пункте? Ну, так вот-с – я признаюсь: узы-то – нас связавшие узы – суть священные узы…» – «Это узы родства». – «Узы крови…» В это время подали почки. – «О, не думайте, чтобы узы те… – Соли, перцу, горчицы! – были связаны с пролитием крови [225 - Реминисценция бесед Раскольникова и Порфирия Петровича из «Преступления и наказания» Достоевского, в которых идея «пролития крови» является основной нравственной проблемой.]: да что вы дрожите, голубчик? Ишь ты, как вспыхнули, занялись – молодая девица! Передать вам горчицы? Вот перец». Николай Аполлонович так же, как и Аполлон Аполлонович, переперчивал суп; но он остался с висящей в воздухе перечницей. – «Чт? вы сказали?» – «Я сказал вам: вот перец…» – «О крови…» – «А? Об узах? Под кровными узами разумею я узы родства». – Маленький столик побежал тут по залу (водка действовала); маленький стол расширялся без толку и меры; Павел же Яковлевич вместе с краем стола отлетел, подвязался грязной салфеткою, копошился в салфетке и имел вид трупного червяка. – «Все-таки, извините меня, я, должно быть, вас вовсе не понял: скажите же, что разумеете вы под нашим родством?» – «Я, Николай Аполлонович, прихожусь, ведь, вам братом…» – «Как братом?» Николай Аполлонович даже привстал, но лицо перегнул через стол к господинчику; с задрожавшими нервно ноздрями лицо его казалось теперь бело-розовым в шапке вставших дыбом волос; волосы же были какого-то туманного цвета. – «Разумеется, незаконным, ибо я, как-никак, плод несчастной любви родителя вашего… с домовой белошвейкою…» [226 - В этих словах сыщика Морковина, провоцирующего Николая Аполлоновича, можно увидеть отражение сюжетной коллизии романа Достоевского «Братья Карамазовы» (см. ч. IV, кн. 11, гл. VIII) Смердяков, убийца Федора Павловича Карамазова и его незаконнорожденный сын (матери Смердякова Лизавете Смердящей как бы соответствует в романе Белого «домовая белошвейка»), сообщает о совершенном преступлении своему идейному «вдохновителю» Ивану Федоровичу Карамазову; провокация отцеубийства – центральная сюжетная линия «Петербурга». Имеется и еще одно совпадение, свидетельствующее о верности творческой интуиции Белого: из подготовительных материалов к «Братьям Карамазовым» выясняется, что одним из источников образа Смердякова был образ полицейского сыщика Жавера (также незаконнорожденного) из романа Виктора Гюго «Отверженные» (см.: Кий к о Е. И. Из истории создания «Братьев Карамазовых» (Иван и Смердяков). – В кн. Достоевский. Материалы и исследования. – Л., 1976. – Т 2. – С. 125-129).] Николай Аполлонович сел; темно-синие и еще потемневшие очи, и легчайшее благовоние уайт-розовых ароматов [227 - „Уайт-роза" – духи фабрики Аткинсона» – прокомментировал Белый строку из своей поэмы «Первое свидание» (1921): «Влюбляясь в розы Аткинсона» («Стихотворения и поэмы», с. |
