|
Кубок метелей. Четвертая симфония.– М., 1908.– С. 145-146, 171-173, 196-199). Строку из этого романса «Не верю, не верю обетам коварным» Белый цитирует в письме Блоку (ноябрь 1903 г.) («Переписка», с. 57).] – «Уу-снии безнаа-дее-жнаа-ее сее-ее-рдцее…» – «Ха-ха-ха-ха-ха-ха!…» Рюмку водочки! Вон грязные комнаты старого, адского кабачка; вон его стены; стены эти расписаны рукой маляра: кипень финских валов, откуда – из далей, проницая мозглый и зеленоватый туман, на теневых больших парусах к Петербургу опять полетели судна осмоленные снасти. – «Признавайтесь-ка… Эй, две рюмочки водки! – признайтесь…» – выкрикивал Павел Яковлевич Морковин – белый, белый: обрюзгший – весь оплыл, ожирел; белое, желтоватое личико казалось все ж худеньким, хотя расплылось, ожирело: здесь – мешком; здесь – сосочком; здесь – белою бородавочкой… – «Я бьюсь об заклад, что для вас представляю загадку, над которою в эту минуту тщетно работает ваш умственный аппарат…» Вон, вон столик: за столиком сорокапятилетний моряк, одетый в черную кожу (и как будто – голландец), синеватым лицом наклонился над рюмкою. – «Вам с пикончиком?…» Кровавые губы голландца – в который раз? – там тянули пламенем жгущий аллаш [224 - Аллаш – тминная водка.]… – «Так с пикончиком?» А рядом с голландцем, за столиком грузно так опустилась тяжеловесная, будто из камня, громада. – «С пикончиком». Чернобровая, черноволосая, – громада смеялась двусмысленно на Николая Аполлоновича. – «Ну-с, молодой человек?» – раздался в это время над ухом его тенорок незнакомца. – «Что такое?» – «Что вы скажете о моем поведении на улице?» И казалось, что та вот громада кулаком ударит по столику – треск рассевшихся досок, звон разбитых стаканчиков огласит ресторан. – «Что сказать о вашем поведенье на улице? Ах, да что вы об улице? Я же, право, не знаю». Вот громада вынула трубочку из тяжелых складок кафтана, всунула в крепкие губы, и тяжелый дымок вонючего курева задымился над столиком. – «По второй?» – «По второй…» ____________________ Перед ним блистал терпкий яд; и желая себя успокоить, он выбрал себе на тарелку какие-то вялые листья; так стоял с полной рюмкой в руке, пока Павел Яковлевич озабоченно копошился, стараясь дрожащею вилкою попасть в склизкий рыжичек; и попав в склизкий рыжичек, Павел Яковлевич обернулся (на усах его повисли соринки). – «Неправда ли, было там странно?» Так стоял он когда-то (ибо все это – было)… Но рюмки чокнулись звонко; так же чокнулись рюмки… – где чокнулись? – «Где?» Николай Аполлонович силился вспомнить. Николай Аполлонович, к сожалению, вспомнить не мог. – «А там – под забором… Нет, хозяин, сардинок не надо: плавают в желтой слизи». Павел Яковлевич сделал Аблеухову пояснительный жест. – «Как я там вас настиг: вы стояли над лужею и читали записочку: ну, думаю я, редкий случай, рредчайший…» Кругом стояли все столики; за столиками бражничал какой-то ублюдочный род; и валил, валил сюда этот род: ни люди, ни тени, – поражая какими-то воровскими ухваточками; все то были жители островов, а жители островов – род ублюдочный, странный: ни люди, ни тени. |
