|
его стихотворения «Золотое руно», «Солнце», «За солнцем» и др. в кн. «Золото в лазури» (1904), отчасти Вяч. Иванова – см. его стихотворный цикл «Солнце-сердце» в кн. «Cor ardens» (M., 1911); другая – преимущественно с именем Ф. Сологуба, во многих стихотворениях и прозе которого солнце уподобляется огненному, пожирающему «змию» или «дракону».], с сумасшедшею страстностью нападавшим на землю… И невольно Николай Аполлонович зажмурил глаза, потому что все вспыхнуло: вспыхнул ламповый абажур; ламповое стекло осыпалось аметистами; искорки разблистались на крыле золотого амура (амур под зеркальной поверхностью свое тяжелое пламя просунул в золотые розаны венка); вспыхнула поверхность зеркал – да: зеркало раскололось. Суеверы сказали бы: – «Дурной знак, дурной знак…» В это время, среди всего золотого и яркого, за спиной Аблеухова встало неяркое очертание; по всему такому немому, как солнечный зайчик, пробежало явственно бормотание. – «А как же… мы…» Николай Аполлонович поднял свой лик… – «Как же мы… с барыней?» И увидел Семеныча. Про возвращение матери он и вовсе забыл; а она, мать, возвратилась; возвратилась с ней старина – с церемонностью, сценами, с детством и с двенадцатью гувернантками, из которых каждая собою являла олицетворенный кошмар [235 - Ср. стихотворение Белого «Кошмар среди бела дня» (1903), в котором описывается прогулка пансионерок «под эскортом пепиньерок» (пепиньерка j– гувернантка) (Белый Андрей. Золото в лазури. – М., 1904.– С. 101-102).]. – «Да… Не знаю я, право…» Перед ним Семеныч озабоченно пожевывал свои старые губы. – «Барину, что ли, докладывать?» – «Разве папаша не знает?» – «Не осмелился я…» – «Так идите, скажите…» – «Уж пойду… Уж скажу…» И Семеныч пошел в коридор. Старое возвращалось: нет, старое не вернется; если старое возвращается, то оно глядит по-иному. И старое на него поглядело – ужасно! Все, все, все: этот солнечный блеск, стены, тело, душа – все провалится; все уж валится, валится; и – будет: бред, бездна, бомба. Бомба – быстрое расширение газов… Круглота расширения газов вызвала в нем одну позабытую дикость, и безвластно из легких его в воздух вырвался вздох. В детстве Коленька бредил; по ночам иногда перед ним начинал попрыгивать эластичный комочек, не то – из резины, не то – из материи очень странных миров; эластичный комочек, касался пола, вызывал на полу тихий лаковый звук: пёпп-пеппёп; и опять: пёпп-пеппёп. Вдруг комочек, разбухая до ужаса, принимал всю видимость шаровидного толстяка-господина; господин же толстяк, став томительным шаром, – все ширился, ширился, ширился и грозил окончательно навалиться, чтоб лопнуть. И пока надувался он, становясь томительным шаром, чтоб лопнуть, он попрыгивал, багровел, подлетал, на полу вызывая тихий, лаковый звук: – «П?пп…» – «П?ппович…» – «П?пп…» И он разрывался на части. А Николенька, весь в бреду, принимался выкрикивать праздные ерундовские вещи – все о том, об одном: что и он округляется, что и он – круглый ноль; все в нем налилось-ноллилось-ноллл… Гувернантка же, Каролина Карловна [236 - Каролиной Карловной звали первую бонну Белого, занимавшуюся с ним немецким языком в январе 1884 г. |
