|
А Николенька, весь в бреду, принимался выкрикивать праздные ерундовские вещи – все о том, об одном: что и он округляется, что и он – круглый ноль; все в нем налилось-ноллилось-ноллл… Гувернантка же, Каролина Карловна [236 - Каролиной Карловной звали первую бонну Белого, занимавшуюся с ним немецким языком в январе 1884 г. (см.: Белый Андрей. Материал к биографии (интимный)…, л. 1).], в ночной белой кофточке, с чертовскими папильотками в волосах, принявших оттенок с ним только что бывшего ужаса, – на крик вскочившая из своей пуховой постели балтийская немка, – Каролина Карловна на него сердито смотрела из желтого круга свечи, а круг – ширился, ширился, ширился. Каролина же Карловна повторяла множество раз: – «Успокойсия, малинка Колинка: это – рост…» Не глядела, а – карлилась; и не рост – расширение: ширился, пучился, лопался: - П?пп П?ппович П?пп [237 - П?пп П?ппович П?пп… – В этом детском бреде Николая Аполлоновича нашли отражение переживания Белого, вызывавшиеся его гимназическим преподавателем латыни Казимиром Клементьевичем Павликовским; Белый ощущал его «мучителем», а себя соответственно «жертвой» распространяемой им «атмосферы» («На рубеже двух столетий», с. 298 – 305). «Он семь лет мучил каким-то несказанным ужасом, вызывая меня на истерические припадки исступленности, которые он смирял единицей», – признавался Белый в письме к А. Блоку от 18 или 19 декабря 1904 г. («Переписка», с. 115). Белый и С. Соловьев полушутливо усматривали в латинисте воплощение «темного» начала; С. Соловьев писал Белому 2 сентября 1903 г. в связи с таким недавно происшедшим «светлым» событием, как свадьба Блока: «…Казимир Клементьевич болеет, и лицо его приняло темно-бронзовый оттенок. Он производит такое впечатление, как будто он совершенно подавлен блоковской свадьбой и чувствует, что его царствию приходит конец» (ГБЛ, ф. 25, карт. 26, ед. хр. 3). В «Записках чудака», рассказывая о латинисте, Белый называет его «Казимир Кузмич Пепп» и пространно повествует о своих гимназических переживаниях и снах с участием Казимира Кузмича (Белый Андрей. Записки чудака. – М; Берлин, 1922. – Т. 2. – С. 165 – 185). Ср.: «…смутно чуялось мне: Казимир Кузмич Пепп вел подкоп под меня; понял я: будет день; и – взлетит моя комната; стены развалятся; бреши и дыры проступят отчетливо; в дыры войдут „Казимир Кузми-чи“ из подземного мира: в естественном, в до-человеческом образе – прямо к нам в классы; произойдут кавардаки…» (там же, с. 179).]… – «Что я, брежу?» Николай Аполлонович приложил ко лбу свои холодные пальцы: будет – бред, бездна, бомба. А в окне, за окном – издалека-далека, где принизились берега, где покорно присели холодные островные здания, немо, остро, мучительно, немилосердно блистая, уткнулся в высокое небо петропавловский шпиц. По коридору прошел шаг Семеныча. Медлить нечего: родитель, Аполлон Аполлонович, его ждет. Карандашные пачки Кабинет сенатора был прост чрезвычайно; посреди, конечно, высился стол; и это не главное; несравнение важнее здесь вот что: шли шкафы по стенам; справа шкаф – первый, шкаф – третий, шкаф – пятый; слева: второй, четвертый, шестой; полные полки их гнулись под планомерно расставленной книгою; посредине же стола лежал курс «Планиметрии». Аполлон Аполлонович пред отходом к сну обычно развертывал книжечку, чтобы сну непокорную жизнь в своей голове успокоить в созерцании блаженнейших очертаний: параллелепипедов, параллелограммов, конусов, кубов и пирамид. |
