|
– «Словом, поступок этот тебе, надеюсь, известен; этот поступок я до сих пор, – ты это заметил, – воздерживался при тебе обсуждать, во внимание к твоим естественным чувствам…» Естественным чувствам! Чувства эти были во всяком случае неестественны… – «К твоим естественным чувствам…» – «Да, спасибо, папаша: я вас понимаю…» – «Конечно», – Аполлон Аполлонович засунул два пальца в жилетный карманчик и снова забегал по диагонали (от угла к углу). – «Конечно: возвращение в Петербург твоей матери для тебя неожиданность». (Аполлон Аполлонович остановил взгляд на сыне, приподнявшись на цыпочках). – «Полная…» – «Неожиданность для всех нас…» – «Кто бы мог подумать, что мама вернется…» – «То же самое и я говорю: кто бы мог подумать», – Аполлон Аполлонович растерянно развел руками, поднял плечи, раскланялся перед полом, – «что Анна Петровна вернется…» – И забегал опять: – «Эта полная неожиданность может окончиться, как ты имеешь все основания полагать, изменением (Аполлон Аполлонович многозначительно поднял свой палец, гремя на всю комнату басом, точно он пред толпой произносил важную речь) нашего домашнего status quo, или же (он повернулся) все останется по-старинному». – «Да, я так полагаю…» – «В первом случае – милости просим». Аполлон Аполлонович раскланялся двери. – «Во втором случае, – Аполлон Аполлонович растерянно заморгал, – ты ее увидишь, конечно, но я… я… я…» И Аполлон Аполлонович поднял на сына глаза; глаза были грустные: глаза трепетавшей, затравленной лани. – «Я, Коленька, право, не знаю: но думаю… Впрочем, это так трудно тебе объяснить, приняв во внимание естественность чувства, которое…» Николай Аполлонович затрепетал от взгляда сенатора, с которым тот к нему повернулся, и странное дело: он почувствовал неожиданный прилив – можете себе представить чего? Любви? Да, любви к этому старому деспоту, обреченному разлететься на части. Под влиянием этого чувства он рванулся к отцу: еще миг, он упал бы пред ним на колени, чтоб каяться и молить о пощаде; но старик, при виде встречного движения сына, вновь поджал свои губы, отбежал как-то вбок и брезгливо стал помахивать ручками: – «Нет, нет, нет! Оставьте, пожалуйста… Да-с, я знаю, что надо вам!… Вы меня слышали, потрудитесь теперь меня оставить в покое». Повелительно по столу простучали два пальца; рука поднялась и показала на дверь: – «Вы, милостивый государь, изволите водить меня за нос; вы, милостивый государь, мне не сын; вы – ужаснейший негодяй!» Все это Аполлон Аполлонович не сказал, а воскликнул; эти слова вырвались неожиданно. Николай Аполлонович не помнил, как он выскочил в коридор с прежнею тошнотой и с течением гадливеньких мыслей: эти пальцы, эта шейка и два оттопыренных уха станут – кровавою слякотью. П?пп П?ппович П?пп Чуть ли не лбом Николай Аполлонович ударился в дверь своей комнаты; и вот щелкнуло электричество (для чего оно щелкнуло – солнце, солнце смотрело там в окна); на ходу опрокинувши стул, подбежал он к столу: – «Ай, ай, ай… Где же ключик?» – «?» – «!» – «А!…» – «Ну, вот-с…» – «Хорошо-с…» Николай Аполлонович так же, как Аполлон Аполлонович, сам с собой разговаривал. |
