|
Вытянутый лакей захлопнул каретную дверцу, на которой изображался стародворянский герб: единорог, прободающий рыцаря; карета стремительно пролетела в грязноватый туман – мимо матово намечавшегося черноватого храма, Исакия, мимо конного памятника императора Николая – на Невский, где сроилась толпа, где, отрывался от деревянного древка, гребнями разрывались по воздуху, где трепались и рвались – легкосвистящие лопасти красного кумачового полотнища; черный контур кареты, абрис треуголки лакея и разлетевшихся в воздухе крыльев шинели неожиданно врезался в черную, косматую гущу, где манджурские шапки, околыши, картузы, сроившись, грянули в стекла кареты отчетливым пением. Карета остановилась в толпе. Пошел прочь, Toм! – «Mais j'esp?re…» [285 - Я надеюсь… (фр.). – Ред.] – «Вы надеетесь?» – «Mais j'esp?re que оui», [286 - Я надеюсь, что так будет (фр.). – Ред.] – дзенкнула из-за двери речь иностранца. Шаги Александра Ивановича простучали по доскам терраски с намеренной твердостью; Александр Иванович подслушивать не любил. Дверь, ведущая в комнаты, была полуоткрыта. Темнело: синело. Его шагов не расслышали. Александр Иванович Дудкин решил не подслушивать; поэтому переступил порог двери он. В комнате стояло тяжелое благовоние; смесь парфюмерии с какою-то терпкою кислотою: с медикаментами. Зоя Захаровна Флейш [287 - Зоя Захаровна Флейш. – Fleisch (нем.) – мясо.] любезничала, как всегда. В кресло силилась она усадить какого-то захожего иностранца; иностранец отнекивался. Темнело: сипело. – «Ах, как рада вас видеть… Очень, очень рада вас видеть: оботрите ноги, разденьтесь…» Но ответной радости не последовало; Александр Иванович пожал Зоину руку. – «Вы, надеюсь, вынесли прекрасное впечатление о России… Не правда ли…», – обратилась она к поджарому иностранцу. – «Какой небывалый подъем?» И француз сухо дзенкнул: – «Mais j'esp?re…» Зоя Захаровна Флейш, потирая пухлые пальцы, попеременно обращала свой ласковый, немного растерянный взор то на француза, то на Александра Ивановича; у нее были выпуклые глаза: они вылезали из орбит. Зое Захаровне казалось лет сорок; Зоя Захаровна была большеголовой брюнеткой; эмалированы были ее крепкие щеки; со щек сыпалась пудра. – «А его еще нет… Ведь вам его надо?» – спросила она невзначай Александра Ивановича; в этом беглом вопросе обнаружилась затаиваемая тревога; может быть, затаилась враждебность; а может быть, ненависть; но тревогу, враждебность и ненависть ласково покрывали: улыбка и взор; так скрывается в продаваемых липко-сладких конфетах вся отвратная грязь непроветряемых кондитерских кухонь. – «Ну, я все-таки его подожду». Александр Иванович поклонился французу; он потянулся за грушею (на столе стояла ваза с дюшесами); Зоя Захаровна Флейш от Александра Ивановича тут отставила вазу: Александр Иванович так любил груши [288 - Белый использовал здесь характерную черту поэта-символиста, переводчика и критика Эллиса (Л. Л. Кобылинского). В воспоминаниях Белый пишет о нем: «Увидев прекрасно сервированный стол с вазой дюшесов, испытывал колики голода (…) голодный Эллис, не бравший сутками ничего в рот, набивал желудок дня на два дюшесами: ваза пустела к ужасу хозяек (…)» («Начало века», с. 52).]. Груши грушами, но не в них была сила. |
